Night Film

«Опозоренный журналист», как «бывший заключенный», прочно приклеилось к моему имени. Я стал «симптомом небрежности американской журналистики».

Никто не понимает, как легко поменять жизнь. Взял и сел в автобус

Удостоверившись, что нигде не валяются деньги и прочие ценности, которые Нора может скормить своей хищной сумке, я вернулся в кабинет

— Чудаков среди британской аристократии — тринадцать на дюжину. Они женятся на кузинах. У них там сплошные инцесты.

Очевидно, комнату декорировали под хозяйку — ну, или наоборот.

Только подумаешь, что достиг дна, - ан нет, стоишь на очередном люке в подпол.

Заклинания — они как примитивные антибиотики. Пробуешь разные, смотришь реакцию.

Да, человек жаждет обладать свободной волей. Но еще он жаждет быть связан, скручен и с кляпом во рту.

Она склонила голову — искусное движение на полпути между любопытством и высокомерием.

Писать о таких душераздирающих вещах – все равно что день за днем смотреть на солнце. Как ни старайся, особо не разглядишь. И непременно ослепнешь.

Иногда люди так тебя удивляют – сдохнуть можно. Выдирают тебе сердце – и все, и ты как пластилин, а?

Видимо, немало ньюйоркцев плюнули на психотерапию с йогой и подумали так: "Блин, надо бы поколдовать", - потому что в лавке было не протолкнуться. В глубине женщины за тридцать роились вокруг высокого книжного шкафа, в лихорадочном напряжении перебирая сотню разноцветных свечей. Утомленный немолодой мужчина в синей рубашке - пугающе похожий на моего биржевого маклера - внимательно читал пояснения на обороте спиритической доски.

…но подлинному художнику нужна тьма. Она наделяет его властью. Скрывает его. Чем меньше мир знает о нем, о его местонахождении, о его природе и тайных методах, тем художник сильнее. И чем больше банальностей о нем мир съедает, тем мельче его искусство, тем оно суше, а в конце концов усыхает вовсе, съеживается, и получается не искусство, а какое-то маршмеллоу, с молоком за завтраком пожевать.

Астрид меня научила некоторым словам. Я по сей день не забыла. Одно слово - "терулья". Глубоководная любовь. Любовь, которая тебя перепахивает. То, что нужно пережить, прежде чем умрешь, потому что иначе жизнь прошла зря.

Мол, любить умирающего – пытка. Пусть лучше мальчик ее ненавидит, потому что из ненависти прорастает желание жить дальше, забыть, победить – лучше так, чем погибать от утраты, грезить о невозможном. А если их великая любовь обернется чем-то иным – жалостью, отвращением, – Александра этого не вынесет.

Она была вылитая Ава Гарднер, только блондинка: лицо сердечком, зеленые глаза, ямочка на подбородке (словно Господь, желая оставить автограф на этом своем творении, гордо вдавил туда большой палец). Все, от балетмейстера и хормейстера до друзей Оливии, теряли голову.