Моя душа вся в заботах, вся во внимании: на что смотрю, там и душа моя.

у нас у всех есть свои крылышки, мы так и родимся с ними, и все бы летали на своих крылышках, да вот почему-то нам их обламывают. Я к тому говорю, что жизнь наша коротка и так, а мы еще ее укорачиваем и заставляем себя делать не то, для чего мы родились, не то, что нам самим хочется…

Просто, как анекдот, рассказывают мне такой случай: русский солдат вошёл в пырт. Дома никого не было, только жёнка сидела с ребёнком у котелка. Солдат тоже присел и стал смотреть в огонь. Служивому захотелось пошутить с жёнкой, показал ей пальцами на язык пламени в камельке и громко крикнул: «Куропать!» Лапландка бросила ребёнка в огонь и с ножом накинулась на солдата. Пока этот увёртывался от ударов и успел схватить её, ребёнок сгорел совершенно.

Что бы это значило? Василий охотно переводит:
— Мимо еретицы едет Иван Иванович…
— Как, неужели и у вас есть Иван Иванович? — сомневаюсь я в верности перевода.
— Везде есть Иван Иванович, — отвечает Василий.

Он сидит возле гнезда чайки, делится с матерью и детьми куском своего постного пирога и что-то бормочет, оживлённо беседует с птицами. Разве это не святой, разве такой человек может кому-нибудь сделать зло, убить кого-нибудь? Я подхожу к нему. И всё его измученное лицо светится. Мне просто хочется украсть, отнять у него частицу его счастья.

— Хорошо, — говорю я, — теперь к разделу. Сколько у вас душ?
— Двести восемьдесят три души!
— И с жёнками?
— Нет. Женские души не считаются, тех хоть сколько ни будь.

А Матвей всё так же спокойно, от полноты здоровья, улыбается, как и до выстрела. И мне кажется, что такие удачные выстрелы можно делать, когда в душе нет ни одной малейшей царапинки, когда там всё просто, спокойно растёт и, разогретое, выпирает наружу.

Моросит дождик, мелкий, холодный. С высоких деревьев падают тяжелые капли на малые, с малых — на кусты, с кустов — на траву и с травы — на сырую землю. Во всем лесу шепоток стоит и выговаривает: "Мыши, мыши, мыши..." Но тихо принимает в себя мать-земля все слезы и напивается ими, все напивается...
Стало мне так, будто все дороги на свете в один конец сошлись, и на самом конце стоит лесной черт на собачьей могиле и с таким уважением на меня смотрит.

! И трудно сказать, на кого больше глядели, – на волка или на охотника в картузе с двойным козырьком. Когда переводили глаза с волка, говорили:

– А вот смеялись, дразнили «Мужичок в мешочке»!