Цитаты из книги Кафедра

Вообще Верочка жила животом. Именно там, в животе, был у нее источник непрерывного счастья, и там у нее екало, когда думала о приятном.

«Скупая черно-белая гамма гораздо больше мне по душе. Поэзия бедности.»

«Бывают какие-то дни, когда ты открыт впечатлениям и удивляешься, как ты раньше жил без них.»

Позднее,когда Верочка научилась уже улыбаться, он мог сидеть часами, наклонясь над ребенком, щелкая, чмокая, весь выходя из себя, лишь бы еще раз увидеть святую, беззубую эту улыбку.

Так вот если бы внезапно, каким-то чудом стали слышными все заочные высказывания одних людей о других, более того — все недобрые мысли, мы бы захлебнулись в море недоброжелательства. Каждый из нас по-своему в нем повинен.

Великое дело — смех! Под него и работается-то легче.

«А не в том ли секрет счастья, чтобы из работы сделать игру?»

Но как найти грань, за которой жизнь уже бессмысленна? Как через нее не перемахнуть?

Человек, уровень благополучия которого не зависит от количества и качества его работы, ничего никогда делать не хочет.

"Кафедра"

Как он научился любить жизнь теперь,когда её осталось уже немного! Не имея возможности и оснований ждать счастья себе,он все больше ,все обширнее и горячее желал счастья и,главное,существования всему окружающему - двору,детям,домам,голубям

Словом, «девочки, церемоньтесь!», как напутствовала его сестер, провожая их в гости, старая гувернантка.

Он, как и многие мужчины, вынужденные заниматься домашним хозяйством, относился к нему слишком уж всерьёз.

Кажется, впервые на Машиной пути появился «принц Уэльский», но уж лучше бы он был не принц — характер у художника был ах какой, гонор чудовищный, заработков никаких, перспектив — тоже. Был он лет на двенадцать моложе Маши, о чем она писала тягостно-шутливо, упрекая себя в «старческой глупости».

Потребность играть была в ней неистребима. Даже когда нападала астма, Маргарита Антоновна страдала броско, с пафосом. В груди у нее начинала сипеть шарманочка, каждый выдох вырывался со свистом. Она играла умирающую — искренне, но все же играла...

В альбоме больше всего было портретов Кузьмы, который вдохновлял Юру, как Саския — Рембрандта.

Что тут началось: вихрь, смерч. Одним словом: любовь. Что было удивительно в любви Александра Ивановича — это ее внезапность. Сидит-сидит человек и вдруг — любит! Верочку каждый раз словно несло, и она, обмирая, глупела...

И еще. Я хочу, чтобы в моем доме было красиво. Чтобы каждая вазочка, каждая пепельница была поставлена с любовью, со вкусом. Нет вкуса? Развей! Я хочу, чтобы, когда я приведу гостя, моя жена приняла его радушно. Чтобы в доме было всегда чем угостить — ну там варенье, соленье, печенье, — в это я не вдаюсь. Я хочу, чтобы люди говорили: «Как хорошо у Ларичевых!» Вот чего я хочу. Это мое право.

Но учти: следов слез на твоем лице видеть я не согласен. Плачь где хочешь и сколько хочешь, но к моему приходу ты должна быть умыта, свежа, весела.