На Западном фронте без перемен. Три товарища. Черный обелиск

По-моему они чересчур много говорят. Их заботы, цели, желания я не могу воспринимать так, как они сами.

Все входит в привычку, в том числе и окопы.

Не говорит ни о матери, ни о братьях и сестрах, не говорит ни слова... – сейчас он наедине со своей короткой девятнадцатилетней жизнью и плачет, оттого что она его покидает.

— Я себе по-иному представлял жизнь, – сказал он погодя.

— Все мы так… – сказал я.

Ведь я знал, что нельзя полагаться ни на что, только на самого себя и в лучшем случае на товарища. И вдруг я увидел, что значит что-то для другого человека и что он счастлив только от того, что я рядом с ним

- Если бы люди были вечны, ты остался бы без работы, старый прихлебатель смерти.

— Зачем вы купили себе попугая, мамаша? — спросил я, когда мы привезли ее.

— Для вечеров, — ответила она. — А как вы думаете, корм дорогой?

— Нет, — сказал я, — но почему для вечеров?

— Ведь он умеет разговаривать, — ответила она и посмотрела на меня светлыми старческими глазами. — Вот и у меня будет кто-то… будет разговаривать…

Мы уезжаем хмурыми или весёлыми солдатами, а в зону, где начинается фронт, прибываем уже людьми-животными.

Время словно остановилось; оно уже не было потоком, вытекающим из мрака и впадающим во мрак, оно стало безмолвным океаном, в зеркале которого отражается жизнь