Carrie

— Не волнуйся, — сказал Томми. — Ты сейчас как Галатея.
— Кто?
— Галатея. Мы проходили это у мистера Иверса. Она превратилась в такую прекрасную женщину, что её никто не узнал.
Кэрри на секунду задумалась.
— Я хочу, чтобы меня узнали — сказала она.
— Ещё бы. Пойдём.

Кэрри порой чувствовала себя так, словно она в каком то чужом теле и заставляет его бежать, бежать, бежать — самой вроде бы расплачиваться не приедется, плохо будет тому другому человеку.

Этого просто не может быть: в глазах её сверстниц она уже никогда не будет той же самой благополучной "золотой девочкой". Она совершенно опасный, неуправляемый поступок — сняла маску и обновила лицо.

Она не знала, от Господа её дар или от дьявола, и теперь вдруг, когда поняла, что ей всё равно, её охватило почти неописуемое чувство облегчения — словно упал с плеч тяжёлый груз, который она носила всю жизнь.

– Ты даже не притронулась к пирогу, Кэрри. – Мама оторвала взгляд от религиозной брошюры, что она штудировала, прихлебывая чай. – Я его сама испекла.

– У меня от них прыщи, мама.

– Прыщами Господь наказывает тебя, чтобы ты хранила целомудрие. Ешь.

— ... а Бог создал Еву из ребра Адама, — закончила мама, глядя на неё из-за стекла очков своими огромными, словно очищенные яйца вкрутую, глазами, и ударила её ногой.

Бесконечные пилюли в жëлтых круглых оболочках, чтобы как можно дольше сохранить прежние девичьи размеры и как можно дольше уберечься от вторжения маленьких противных чужаков, которые гадят в ползунки и истошно зовут на помощь в два часа ночи.

Такая милая была девушка — розовые щёчки, яркие карие глаза, волосы светлые, только видно, что они потемнеют. Одно слово — лапушка. Милая, умница, совершенно неиспорченная. Видимо, тогда отравляющее душу влияние её матери ещё не проникло так глубоко.

Если уж ей что вступит в голову, то остановить её так же невозможно, как дизельный грузовик, когда его без тормозов несёт под гору.

— Иногда я вижу детей, которые кажутся мне смутно знакомыми, а потом узнаю, что когда-то на первом году работы учил их отцов.

Кэрри стояла посреди этой весёлой кутерьмы почти неподвижно — словно лягушка среди лебедей.

все тело заполнил яркий солнечный свет, в мозгу зазвучала музыка и замельтешили разноцветные бабочки…

«Остерегайся, – говорила мама.
– Оно является по ночам и заставляет думать о грехах, творящихся на автостоянках и в придорожных мотелях».

«Потому что тесны врата и узок путь, ведущие в жизнь, и немногие находят их» (Матф. 7;14).

Сожаление — это пластырь для раненых чувств. Можно сказать, что тебе жаль, когда ты разольешь кофе или когда промажешь при игре в гольф. Настоящее сожаление встречается так же редко, как и настоящая любовь.

Кэрри не улыбнулась в ответ, а, указав на меня пальцем, спросила:
— Это что?
Я поглядела на себя и увидела, что, пока спала, лифчик совсем сполз. Я его поправила и ответила:
— Это моя грудь, Кэрри.
А она на полном серьезе:
— Я тоже такую хочу.
— Подожди немного, Кэрри, — объяснила я ей. — Лет через восемь-девять и у тебя появится...
— Нет, не появится. Мама сказала, что у хороших девочек ее не бывает.

трубы, вырванные из стен, но всё ещё льющие воду, словно выдранные из плоти артерии

Люди не становятся лучше - они становятся умнее. Они не перестают отрывать мухам крылышки, с лишь придумывают себе гораздо более убедительные оправдания.

Со стены Христос глядит -

   Холодный, как камень, далекий.

   Христос меня любит, она говорит,

   Но почему же мне так одиноко?