«Поднялась изорванная рожь. Под нею овитые вьюнками русские каски звенели в дожде»
В Литинституте отдельно чтят память о своих преподавателях и студентах, которые приняли участие в Великой Отечественной войне, и хранят перечень тех, кто ушёл на фронт. И в этом перечне обнаруживается:
Ревунов Виктор Сергеевич, род. в 1920 году, прозаик, корреспондент фронтовой печати.
Как мне удалось найти (а информации про автора отчего-то катастрофически мало), в Литинститут он поступил в 39-м году, но выпускался уже после войны — в 1948-м. И его причастность к фронтовой юдоли с закономерной неизбежностью отражается в его художественных произведениях, влияет на выбор сюжетов, условно-архетипичных героев и антигероев, и в этом Ревунов схож со многими советскими писателями.
Но, на мой взгляд, есть и разительное отличие, по которому его прозу можно отличить от прочей околовоенной литературы 50-70-х годов: довольно причудливая поэтичность в отношении мира и прямолинейная сухость в контексте человека. Его герои выглядят прозрачными и понятными, твёрдыми в своих убеждениях (даже если те выглядят зловещими, поскольку какие герои без антигероев), у них резкие черты характеров и какая-то несводимая печать храброй жертвенности, которая непременно приводит к подвигу.
Когда речь идёт о людях, то язык выглядит достаточно сухим: герой пришёл, герой взял косу, герой покосил, герой положил косу, смеркалось, под луной белела косынка… Или вот так, если без отсебятины:
Он обнял ее на тропке, поцеловал. — Вот и все, — сказала Катя, — иди. Он пошел по тропке возле Угры, не оглядываясь. Не пройдет и часа, как уедет он на почтовой телеге к станции, дальше по своему пути к границе. Неужели простились? Может, остановить его? Может, побыть еще с ней хоть минутку? «Иди, Федя, иди». «Мы простились для нашей встречи, Катенька».
Встал на колени, и бугор этот ему вроде бы подвинуть потребовалось. «Михеев, кричит, помоги. Я его слегка приподниму, а ты на спину бери, и отнесем. Да не туда лезешь. Давай на нашу сторону его». — «Готово, говорю, снесли». Успокоился. Санитары тут. Стремнов ногами вверх из земли торчит. Глядь, вот такая махонькая к нему подбегает и давай его выкорчевывать. А я лицом наружу — рядом лежу. Легче Стремнова, щепочка по сравнению с ним, ангел. Даже простонал я с улыбкой.
Поэзия начинается, когда Ревунов пишет о мире, в котором эти люди живут:
На той стороне, из-за высоких ив на угорнстом берегу, плавно вскружила неясыть. Раскинуты были ее длинные, похожие на косы крылья. Зноившийся поток понес ее над рекой. Испуг толкнул птицу, какое-то неуловимое движение: она слегка лишь накренилась, и тень стремительно понеслась по кустам — скрывалась, то вдруг черно вымигивала из света.
Как мне кажется, мир и люди у него живут рука об руку, но не в гармонии — тем более о какой гармонии речь, когда позади клубится тень тридцатых годов, а впереди зреет мрачное предчувствие сороковых — и это разделение дополнительно подчёркивается выразительными инструментами языка: чередованием скупого слога и слога поэтичного. Однако, когда в тексте наступает своего рода затишье, когда люди выдыхают и ненадолго смыкаются с миром, поэтичность достаётся и им:
Небольшого роста, с подлитой полнотою в груди и в бедрах, с суховатыми смуглистыми ногами, с игривой быстринкой в походке, манила она мужское полымя еще и большими бедовыми глазами с заголубленной в них какой-то улыбчивой дурманинкой.
Причём поэтичность эту не хочется называть возвышенной или торжественной, пусть она такой и бывает. В той ловкости, с которой Ревунов нанизывает слова и играет формой, есть что-то от народной песни с её вольностью в трансформации слов ради мелодичности.
Я так кружу вокруг литературного языка автора, потому что первые главы романа казались мне дикими малиновыми зарослями, в которые я сдуру залез босиком в майке и шортах — вроде бы ягод полный рот и должно быть хорошо, но уже весь расцарапался, устал, так ещё и выхода не видно. К тому же речь у героев бывает пересыпана какими-то местечковыми словечками, над которыми ломается и гугл, и я. И ещё одна проблема — электронная версия с неудобной разбивкой текста, пропущенными знаками препинания и опечатками там, где, видимо, неправильно расшифрованы сканы страниц.
В общем так выходит, что поначалу будто слушаешь песню на полузнакомом языке — сначала силишься уловить все значения, и из-за этого не видишь общей картины, но стоит перестать вслушиваться в каждое слово и позволить мелодии засквозить где-то внутри головы, и всё станет понятным и объёмным. Пожалуй, также для меня получается и с романом Ревунова — удовольствие приходит тогда, когда просто слушаешь и чувствуешь. Тут-то и начинается раздолье.
В ландшафте «Холмов России» читателя ждут храбрые сердцем Елагины, Стремновы, Новосельцев и Невидов, Родион Петрович и Стройков, гниловатые и алчные Ловягины и Малахов, и река Угра, которая течёт насквозь через роман, чтобы привести читателя к сентябрю сорок первого, когда Красная армия освободила город Ельнь. У меня стойкое чувство, что должно быть что-то ещё — под обложкой этого издания две книги, хотя «Холмы России» называют трилогией, да и завершается второй том как бы на полуслове, что диссонирует с размахом всего повествования. Но третий том мне пока не удалось найти, как и что-то развёрнутое про личность самого Виктора Ревунова. А ведь интересно, какая дальше у судьба у тех героев, кто выжил в первый год войны! Как и интересно, как автор с таким выразительным языком и пачкой рассказов, опубликованных в разных газетах, проскользнул мимо всевидящего ока интернета…
Сложно пересказать песню, не напевая мотив, как и передать тональность стихов, не зачитав их целиком, поэтому «Холмы России» остаётся только читать со знанием, что сначала читателю предстоит научиться чувствовать. А мне — почитывать рассказы и искать третий том, спасибо Долгой прогулке.
17 понравилось
