Бродский среди нас

Он был ревнивым собственником и при этом лишенным трезвости. Он мог оставить женщину на полгода, а вернувшись, удивиться, что она за этот время успела выйти замуж. Изображалось это так, что его отвергли.

Иосиф утверждал, что разговаривать с Милошем неинтересно, если даже очень его любишь, – потому что они во всем согласны.

В своем трогательном эссе о родителях в книге “Меньше единицы” он объяснял, что пишет о них по-английски, ибо хочет “даровать им резерв свободы”, а писать о них по-русски значило бы содействовать их неволе

Он почти не бывал один, но испытывал одиночество человека, окруженного людьми и сознающего при этом, что контекст изменился.

В противостоянии с культурой “мы” он согласен быть только индивидуалистом – или не быть вообще.

Это была сильная литература, и мы были люди сильных эмоций.

И это кое-что говорит о личности Иосифа. Он мог вас страшно огорчить, мог оскорбить ваше чувство чести и справедливости, но вы прощали его во имя чего-то, что даже трудно назвать. Он сам был так раним – так по-детски в каких-то отношениях.

Иногда ты любишь свою страну, а она тебя в ответ не любит.

С.15 "Мы не могли гордиться своей страной, где шла такая тяжелая борьба за права афроамериканцев и считалось возможным бомбить мирных жителей Камбоджи и Вьетнама".

С.28: "Помню одну телеграмму из официально атеистического Советского Союза, когда Карл был еще в сознании, но очень болен: "Передайте Карлу Профферу, - говорилось в ней, - что за него отслужили молебен в Ленинграде". Агностик Карл прослезился, услышав об этом".

Россия - страна в цепях; это не было новостью, но столкнуться с этим лично совсем не то, что читать об этом.

И все-таки справедливость важнее, чем все Пушкины и Набоковы. Новые Пушкины и Набоковы в любом случае родятся - а а справедливость найдется не всегда.

Этим вечером мы впервые слышим Бродского по-английски. Он читает стихотворение Эдварда Арлингтона Робинсона, и понять ничего нельзя. Сам он уверен, что справился замечательно.

Перед церемонией вручения Нобелевской премии, 10 декабря 1987 г. Фото Л. Лосева.«Более счастливого Иосифа я никогда невидела. Он был ошеломлен, смущен, но, как всегда, на высоте положения…»

Мы не могли гордиться своей страной, где шла такая тяжелая борьба за права афроамериканцев и считалось возможным бомбить мирных жителей Камбоджи и Вьетнама.

...он проснулся однажды ночью: в спальне стоял вор.
- Ты кто? - спросил Иосиф.
- А ты кто?
- Я просто русский поэт.
И вор сразу ушел.

Иногда ты любишь свою страну, а она тебя в ответ не любит.

Длинные прозаические произведения он не всегда дочитывал до конца. Поэзию, конечно, читал основательно, даже плохую, и громадное количество стихов помнил наизусть. “Никогда не знаешь, у кого можно наткнуться на хорошую строчку”, – говорил он.

Я не хочу, чтобы был музей Иосифа, не хочу видеть его на марке, видеть его имя на фюзеляже: все это означает, что он мертв, мертв, мертв — а более живого человека не было на свете.