Семья Тибо. В двух томах

"Вы, Тибо, всегда были чересчур реалистом и потому так легко поддаётесь обаянию утопий!"

Немудрено впасть в священный транс, как тот пёс из анекдота, сказавший при взгляде на баобаб: "Это неописуемо!" Роман-река, восемь самодостаточных книг в одной, два десятелетия работы, Нобелевская премия, "последний психолог в европейской прозе". Бр-р-р. Встряхнулись и описываем - ибо всё описуемо. "Семья Тибо" - именно та книга, которой кажется, понятная книга с предсказуемыми успокоительно классическими внутренностями, - многоступенчатая сага, умозрительная конструкция, устроенная согласно традиционной формуле "эпоха + некое семейство", где сюжет нетороплив, словно онтогенез дерева, и зависит не столько от внешних событий - адище Первой мировой, многоречивые социалистические конгрессы, отдаленный гул русской, прости господи, революции - сколько от умения автора менять интонацию и угол зрения, а львиная доля внимания уделяется поискам персонажами своего "я", утраченного времени и хоть какого-нибудь смысла жизни. "Эпохой" что угодно не назовут - это, понятное дело, когда трясёт по полной программе и мир ощутимо рушится, а "семейство" - конечно, все люди вообще, для оперативности суженные до собирательных образов и чистых функций. Ниша эта более чем надежно освоена Л. Н. Толстым, но дю Гара подражание совершенным образцам ничуть не смущает (он его и не думает вуалировать), равно как и возможные сравнения не в его пользу: мол там не дотянул, сям не воспарил, небо над Аустерлицем бледновато, дуб неубедительный, Наташа недостаточно резво скачет - не беда. Автор явно по велению сердца вступает на это поле претенциозных экспериментов, но оно широкое, всем места хватит, только вот передвигаться по нему нужно с миноискателем - шаг вправо - впадёшь в мессианский тон, шаг влево - не отмоешься от тривиальных мыслей второстепенных героев, которые благодарные потомки непременно станут цитировать рядом с твоими инициалами. Или не станут, неблагодарные.

Вот и я готова спекульнуть на второстепенном в ущерб (или во благо, нет, точно в ущерб) основному. Там внутри есть не самый внятный персонаж, большую часть отведенного ему времени призванный вызывать брезгливую жалость - это секретарь самого увесистого Тибо, Отца с большой буквы. Персонаж этот зачем-то карлик (давно уже пора мне разъяснить роль карликов в мировой литературе, преследуют они меня, недобро сверкая глазами) и маньяк-изобретатель, одержимый мечтой осчастливить человечество совершенно необходимыми инновациями, и важнейшая из них - сделать яйца квадратными. Куриные. Чтоб не раскатывались, были удобны в транспортировке и складировании, и не требовали подставки за чинным завтраком. Ещё у него есть задача фиксировать существование прочих действующих лиц вопросительным приветствием: "А, это вы?", - но не суть. Эти трогательные яйца для меня - самый выпуклый образ романа и его незапланированное олицетворение. Весь он такой - геометричный во вполне практическом смысле, заботливо выращенный квадратно-гнездовым способом, укреплённый сложной системой противовесов ради устойчивости вложенных в него идей, наилучшей их освещенности со всех сторон и гарантированной доходчивости. Не каждый посчитает это недостатком, но меня раздражает, когда точки сборки блоков слишком заметны.

Вот два папаши: Тибо - воплощение надёжного буржуазного духа, оплот и ревнитель католической веры, общественной морали и личной нравственности, благотворитель и домашний деспот, никем не любимая неповоротоливая громадина - его образ явно недостаточен, чтобы быть единоличной персонификацией отмирающей Франции, тут нужен Фонтанен - эфемерный отец дополнительного семейства, неудачливый авантюрист, прельстительный негодяй, слабак и, знамо дело, гугенот. Изничтожать первого будут долго, в мучительных подробностях физических и душевных мук, с описанием агонии в формате отдельного романа, второй испустит легкомысленный дух, не приходя в сознание, оставив по себе короткую записку типа "Привет семье!" Да-да, отцы умрут, и это в такой же мере спойлер, как и то, что все рано или поздно уважать себя заставляют, не сумев выдумать ничего лучше. Более того, умрут и дети (которых предсказуемо по двое с каждой стороны - у одних волевая челюсть, у других - обаятельная улыбка), но не поголовно, а только стратегически важные и симметричные (автор уверен, что у Смерти, как и у прочих всадников Апокалипсиса, есть точнейший инструмент для вскрытия характера). Но до этого они вдоволь покопаются в полученном прогнившем наследстве, повоплощают собой Францию переломного момента: неопределившуюся, неуверенную, потерявшую почву под ногами и царя в голове, то фатальным образом заблуждающуюся на свой счет, то прорывающуюся к недосягаемым высотам прекрасных истин. Им всем придётся очень много говорить и писать, дю Гар не примет ничьей стороны и в каждого вложится равномерно и по максимуму. Если есть в начале серая тетрадь, полная юношеских грёз и заблуждений, будьте спокойны, с другого конца появится и черная, вся сплошь размышления на пороге небытия. На каждую речь аббата найдётся проповедь пастора, в каждом социалисте - свой социал-патриот, каждому атеисту - окоп под огнём, на каждую темпераментную морфинистку - персональный паровоз, и весь мир познания - за каждую слезинку ребенка. И если где-то кто-то спросит: "Кто прав, Ленин или Плеханов?", в другом месте обязательно прозвучит вопрос: "Муссолини - красавчик?". Каждому миру - своя война.

Что же станет с родиной и с нами - непонятно, пролетарии всех стран - необъединимы, добро и зло - неразличимы и несущественны, мыслей много, а героев - маловато будет, и в определённый исторический момент автор начинает в качестве подкрепления добавлять одноразовых целыми пачками, они тоже все говорящие - окулисты, художники, дипломаты, водопроводчики, каждой твари по паре - чтение становится почти невыносимым, превращается то в стенограмму ораторских выступлений, то в сводку с фронтов, то в пламенное воззвание наивного визионера о нравственной эволюции, вообще не в литературу... всё будет не так или вовсе не будет, яйца не только раскатываются, но неминуемо бьются, текст прокручивается на холостых оборотах, пока читателю не остается единственный возмущённый вопрос: на фига? в смысле, зачем? Всё правильно, именно он-то и был главным. Но это до сих пор неописуемо.

Роже Мартен дю Гар. Еще месяц назад я была не в курсе даже существования человека с таким именем. Как выяснилось - зря. Теперь мне кажется, что творчество этого писателя нужно если не проходить в школьные годы, то хотя бы рекомендовать к прочтению в более взрослые годы. Хотелось бы, чтобы это имя было на слуху. "Семья Тибо", можно сказать, дело всей жизни дю Гара. Где-то этот роман пересекается с судьбой писателя, где-то с произведениями, повлиявшими на него.

Изначально роман издавался как восьмитомник, каждый со своим названием, со своей целью. Но все же это целостное произведение, несмотря на перерывы в повествовании в несколько лет. Я читала двухтомник, в который вошли все части, кроме "Лета 1914" и Эпилога. И говорю я о всех этих частях как о первом томе.

Я не люблю "Войну и мир", но я люблю "Отверженных". С первых строк "Серой тетради" мой мозг сверлила мысль: "Это же как у Гюго, то же настроение, те же ощущения, эта книга проникает в меня, я начинаю этим жить". Я буквально влюблялась в каждую строку, смаковала, растягивала. Да, что-то было затянуто и перетянуто, но чувство наслаждения и блаженства присутствовало все время. Правда, где-то с середины тома оно стало трансформироваться. Не исчезать, а превращаться из производного от "Отверженных" в самобытное, настоящее чувство.

Вот таким было знакомство. Общались с одной семьей, жили с ней, а узнали целую страну, целую войну, целую эпоху. ТО, что мне довелось прочесть это произведение определенно добавит мне поводов для гордости. Не знаю, решусь ли я перечитать эту книгу или советовать кому-либо. Но это был ценный опыт.

#спойлеры, #одинсплошнойспойлер, #пересказ, #нерецензия, #идитенах

Мы с Эдди сидели в креслах друг напротив друга, косплея советского "Шерлок Холмса". Мне люто не хотелось обсуждать роман, а Эдди только пролистал первую часть, надеясь на гомосексуальные откровения, а потом плюнул, смотрел общие впечатления в моём мозге, плевал ещё раз и принимался чертить нечто, что он называл "Суть флорентийской архитектуры". Глубоко вздохнув, я начала: - В те годы у людей не было сериалов. Тебе, Эдди, сложно представить мир, где нельзя придти вечером, сунуть попу в кресло и насладиться очередными коллизиями, как луисыальберто от семейных ссор переходят к красивым ухаживаниям. - Спасибо за доверие к моей силе воображения, - голос у Эдди прозвучал сухо, - должен признаться, я и в современном мире не слишком чётко представляю себе картину подобного времяпровождения. - Однако, люди так и живут. И сериалы долго были отрыжкой латиноамериканского производства, пока не пришёл Нетфикс и не надавал своим менеджерам по мозгам "Какого ютуба мы не гребём бабло из этой ниши?". А до того, как появились сериалы, были длинные книги. Это ужасно биологично, что людей тянет проживать вторую жизнь параллельно своей. Тем более такую, где беды остаются там же, на страницах книг- попереживал и будя. Всякие "Барчестерские башни", "Крэнфорды" - они потакали людскому желанию долго жить в обнимку с одними и теми же героями. Но пока романы держались в заданных классицистами рамках - нужны интрига, кульминация, завершение. Потом пришёл Толстой. Он сказал, что вообще ничего не нужно. Достаточно поставить на фон какое-то историческое событие и те, кому до фига интересно трахнется ли Наташа Ростова с Курагиным или побежит топиться - будут читать "классическую литературу". "Чтобы тебе было удобней, мы впихнули немного историчности в твой сериал, чтобы ты узнавал какую-то якобы полезную фигню, пока смотришь на чужие пострадашки". - Читать дю Гара я всё равно не буду. Уверен, что и Андре Жид только перелистывал эту увесистую хрень, чтобы сделать вид "я ценю не только твои ягодицы, но и твои сочинения". - Ну, не будем о сексуальной ориентации дю Гара, хотя, конечно, советские переводчики в послесловии снабдили меня шикарными эвфемизмами "взрослые отношения с Андре Жидом" и "дружба с Пьером Маргаритсом, которому посвящён весь роман, стала особенно тесной с 12-го года". Я сейчас о Толстом, о том, что он сумел потакать публике, сочиняя бессюжетное переплетение "кто кого любил", но вовремя впихнув якобы историчность. Толстой, как и Чехов, оказал на дю Гара неизгладимое впечатление. Фактически, дю Гар был юношей, воспитанным русскими классиками. - Нельзя его без подготовки пускать в человеческое общество, - назидательно заметил Эдди. - Требовалось хотя бы несколько лет его ассимилировать. - Я так понимаю, что ты упорствуешь в своём желании ни в коем случае не обсуждать со мной это произведение? Я бы сама не стала, но мне надо для "Долгой прогулки". - Написала бы в одно слово "говно", получила бы три балла, гарантирую. Впрочем, я согласен отсмотреть наиболее интересные моменты. Угадай, к кому, чьё имя совпадает с названием романа, нам стоит пойти? - Ты имеешь в виду..., - я радостно закусила губу, став похожей на Анастейшу Стил после боксёрского матча. - О Боже, да! Пойдём к нему! Он просто котик!

Ритмично помахивая хвостом, с чашкой чая в правой лапе, немного зевая, Тибо шёл из кухни в гостиную, когда мерное течение утра прервали звонки и стуки в дверь. Чрезвычайно до отвращения радостные звонки и стуки. Всё ещё надеясь на лучшее, Тибо распахнул дверь и я с разбегу бросилась ему на шею. - Мон шери, так бесконечно счастлива наконец тебя увидеть! Мы с книжкой. Дурацкой, но тебе не привыкать. Эдди, заходи, смотри, какой у него удобный диван. - Вообще-то, мы бы хотели, если ты не против, воспользоваться твоим Дворцом памяти, - Эдди уже присел на диван и вытянул длинные ноги, заложив руки за голову. - Ты видел наш Дворец? Эта правильность пропорций... Ты знаешь, Эдди весь месяц чертит загадочные архитектурные сооружения: нечто среднее между "Тюрьмами" Пиранези и рядом сводчатых арок из "Академии Платона" Рафаэля. Но ты же понимаешь, что мы не можем тащить в наш Дворец всякую дрянь, нам нужно только настоящее искусство. А твой Дворец такой демократичный! - Да-да, конечно, - Тибо отступил и показал свободной лапкой на журнальный столик, - вон по центру стола. На край стола он примостил свою кружку. Я смахнула с красивого бархатного красного кресла какую-то незаконченную вышивку, которой, видимо, занимался Тибо, и подтащила кресло к журнальному столику. - Значит начинаем!

- Роман начинается с того, что в католической школе находят тетрадку одного из учеников, Жака Тибо, в которой он переписывается со своим другом. Тон послания таков, а признания в любви настолько жаркие, что не остаётся сомнений - между мальчиками существуют любовные отношения. Франция, конечно, всегда была крайне о-ля-ля, но даже для Франции 20-х годов тема гомосексуальности подростков была более, чем шокирующей. Хотя о чём я говорю, эта тема шокирует даже наше общество: мы ещё смогли примириться, что любовь между подростками возникает и в тринадцать лет, но то, что эти подростки могут принадлежать к одному полу, уже вызывает шок и ужас. После того, как нам показывают реакцию родителей подростков - от отрицания до попытки выставить плохой вторую сторону "он его совратил", повествование переносится к мальчишкам, которые, когда выяснилась правда об их отношениях, сбежали из дома и пытаются добраться до Африки. - И вот тут то, что меня раздражает в книге, - перебил Эдди, указывая на журнальный столик, где голографическая крохотная фигурка Жака, меняя цвет, должный символизировать его эмоциональное состояние, бредёт по дороге, - улицы вокруг нет. Постоянная смена эмоционального состояния подростка нужна для того, чтобы скрыть один простой факт - дю Гар не описывает окружающую обстановку. - Да, Эдди, ты прав, не думала, что найду когда-то человека, пишущего хуже Толстого, но дю Гар взял и эту высоту. Конечно, окружающей обстановке в "Войне и мире" до "энциклопедии эпохи" как, к примеру, в "Евгении Онегине", всё равно что программа колонизация Марса, которая начинается со слов "берём большой батут". Но это окружающая обстановка есть. А постоянная смена настроений персонажей "Семьи" должна скрыть тот факт, что автору не о чем писать. Есть эмоции, которые постоянно сменяются, вот ты глянь, глянь, сколько раз Жак поменял окраску с эмоциями, есть мысли автора, заметь, мысли автора, а не персонажа, пусть их трудолюбиво думает именно персонаж, но мысли персонажу обычно не слишком подходят, есть красивые драматичные истории, о них позже, но больше ничего: ни эпохи, ни развития. Кстати, о развитии. Тибо, раз ты всё равно свой чай не пьёшь, может, тоже поучаствуешь в обсуждении? Что требуется в истории этих двух подростков дальше? Тибо аккуратно сложил лапки на коленях. - Я не хочу вам мешать и переставлять кружку. А что касается подростков: наверное, наиболее интересно, как дальше будут развиваться их отношения, когда столько людей против и отношений, и самих подростков. - Бинго! Эдди, я тебе говорила, насколько Тибо котик! Интересна линия любви, тем более дю Гар задал будущий конфликт. Когда Жак и Даниэль случайно расстались в Марселе, Даниэль расстался с девственностью по настоянию молоденькой шлюшки и это разделило друзей, сделало их опыт несравнимым друг с другом, а потому и разрушило их полное взаимопонимание. Первая часть саги заканчивается душераздирающим письмом Жака, полным любви и нежности. И что мы видим во второй части? А то, что персонажей подменили. Хорошо, предположим, что год в исправительной колонии, где его держал отец, сильно сказался на Жаке и его характере. Но что не так с Даниэлем? Год назад они с Жаком уже пережили смущение, когда в гостинице ложились в одну постель. Они прекрасно осознавали, чего ждёт от них общество, а потому ощущение не как от любовников, а как от человека, которого все полагают любовником, должно у них оставаться, даже если все признания "все моё сердце полностью твоё" были выражением дружбы (вот такая вот странная дружба). Но Даниэль с порога, как приятелю, с которым только вчера в ВК болтал: "Ну, ты как? Живой? Ну, лады. Я тебе такое расскажу, закачаешься. Сегодня я со своей кузиной целовался, я её трахну скоро, будь уверен". Эдди, сейчас твоя реплика. - Да фигу. Мои реплики утончённые и остроумные. Аналитическое говно оставляю тебе. - Хорошо, скажу я: характеры персонажей переживают не развитие, а внезапные мутации. На эти овердопиццоттысяч страниц ты ни разу не можешь предсказать реакцию персонажа, потому что дю Гар пишет не то, что вытекает логически из персонажей и ситуаций, а то, что пришло в ту... в его светлую голову в семнадцатилетнем возрасте и даже спустя тридцать лет писанины так и не от плана. Персонажей нет. Бумц. Это схемки ходят, вон, присмотритесь, даже лампочки мерцают внутри них. Я выдохнула. Мы немного помолчали. - Ну и где обещанный пересказ? - Эдди сцепил кончики пальцев и вроде бы интересовался исключительно собственным маникюром. - Ты думаешь, я выдохлась, да? Фиг тебе. Теперь о плюсах. В отличии от толстовских, размером с бревно, аллюзий-намёков ("он зацвёл и дуб зацвёл"), дю Гар действует тоньше. Хотя отвратности добавляет то, что одни и те же приёмы он использует по нескольку раз. Вот Даниель и Жак видят, как перевернулась телега, едва их не задев, и погибла лошадь, а потом, спустя время, Жак идёт с Женни, сестрой Даниэля, и они видят, как автомобиль переезжает собаку. Тибо, ничего, что я при тебе о гибели собаки. - Нет, нет, продолжай, - в глазах Тибо зажглись какие-то хищные огоньки. - И понятно, что вид чужой смерти должен сближать, а то, что свидетелями обоих случаев гибели животных при Жаке были Фонтанены, должно символизировать, что свою любовь к Даниэлю, Жак должен перенести на его сестру. Но, Боже, как же это тупо! Ко всему, когда тема гибели возникает третий раз, причём в этот раз оправданно, когда топят новорожденных котят, а Антуан (старший брат Жака, доктор) только-только весь в мыслях против эвтаназии, задумывается: "А почему мы не ценим и не спасаем эти жизни, если для нас ценна любая жизнь?", эта сцена уже не срабатывает, потому что нас переюзали сценами с гибелью животных. Когда речь зашла о том, как люди обращаются с новорожденными котятами, усы у Тибо яростно дрогнули, но он промолчал. - Та же переюзанность у сцен с болезнями детей. Причём в этот раз общей схемы нет. Болезнь Женни должна продемонстрировать cилу молитвы и отрицания смерти, но потом дю Гар отказывается от веры в религию и вообще от пастора Грегори и все персонажи начинают так. Вон, в Дворце видно. "Ой, он одно только молитвой вернул Женни, когда врачи говорили, что надежды нет. Ихихихихи, так смешно!" Я развожу руками и оглядываю собеседников. - А любовь между мальчишками будет иметь последствия? - раздаётся робкий голос Тибо. - Энджи, ты права, а он хорош! - Эдди кивает головой. Я горделиво поднимаю подбородок, будто это я предложила пойти в гости, а не Эдди. - В том-то и дело, что последствий нет. Мальчишки могли сбегать из-за подозрений в гомосексуальности, могли всё лето проработать пасечниками в окрестностях Генуи или так любить марки, чтобы убить банкира ради коллекционной из Новой Гвинеи. По-настоящему связаны друг с другом только две части - "День врача" и "Смерть отца". Связаны исключительно темой эвтаназии и одна вытекает плавно из другой, когда после размышлений о ценности любой жизни, Антуан решается сам убить отца, чтобы остановить страдания его и всех заботящихся о нём домашних. Всё остальное - отдельные куски. Комми в СССР считали, что это роман о становлении социалиста. На самом деле и близко нет, потому что весь многотысячный роман с нобелевкой в анамнезе - просто пересказ несвязанных между собой событий. Тибо, ты расслабься, мы уже скоро уйдём, правда, Эдди? - Уже почти ушли, - лениво отзывается развалившийся в диване Эдди, кажется намеревающийся немного поспать. - Вот тут пусть покажут Рашель. Ага, отлично. Кстати, сколько у этого "социалиста" дю Гара интересных стереотипов о евреях и темнокожих. Такое вот презрительно-любовное "Ну, ничё-ничё, не плачь, если ты унтерменш, я тя всё равно трахну". Ладно-ладно, это иллюстрировать не надо. Вот Рашель. У неё во флэшбеках (нет, я не знаю, как Дворец настроить, чтобы он продемонстрировал манеру дю Гара выдавать инфы в час по геопотической порции, пока тебе эта инфа не станет до лилового гиппопотама) брат, покончивший с собой из-за своей жены, которая спала с собственным папой. И вот рашель сама связалась с этим папой Гиршем, больше всего похожим не на предка аленаделона, а на уже упомянутого гиппопотама. И её он тоже бросил. Она захотела его убить после этого? Ну, магнетическая личность, может, на Кроули дю Гар ваще намекал, кто ж его знает, француза нобелевского. Нет. Долго и упорно рыдает: "Ах, Антуан, на нашем пути непреодолимое препятствие - всё тот же богатый старик" (интересно, этот французский любитель Чехова опознал бы аллюзию?). Как, почему? Я понимаю, что поднимая темы гомосексуальности, бисексуальности, инцеста и эвтаназии, можно добиться многого, но недостаточно просто орать "инцестинцестинцест", надо хоть как-то обосновывать поведение персонажей. Пусть бы Рашель ехала убить Гирша и убиться самой - драматично, но хоть логично. Так нет. Она ехала, чтобы снова стать рабыней. Логично? Нет. Логично только для иллюстрации одной мысли, которая звучит в книге едва ли не напрямую - "негры и евреи рабские нации". Охрененно раздавали нобелевские премии. - За лоботомию тоже нобелевку вручили, - на вполне человеческом лице Эдди расплывается улыбка чеширского кота. - Любовь Жака вообще не выдерживает критики: он поговорил с Женни о теннисе и позлословил о приятеле и тут понял, что любит. А ещё он целовался с Жиз,которую считал сестрой и тоже полюбил. А потом сбежал. На три года. А когда вернулся, Болливуд быстренько переписал несколько приёмов: цветы выпали из рук, молния в окне, дождь. Три года всё любил. Вообще теннис и разговоры о нём - главный возбудитель секса во вселенной. - Он влюбился в сестру своего друга, с которым сбегал? - Тибо чуть приподнимает тонкие кошачьи брови. - Именно. Могу представить, что в семнадцать лет такое построение сюжета кажется до ужаса оригинальным - с мужиком не получается, значит чувства падают на женское подобие мужика. Но в реале, когда уже лет двадцать подряд дю Гар всё никак не может показать химии между Даниэлем и Жаком, чувства Жака к Женни отвратнее отвратительности - пусть любит, потому что так приказал автор. - Ты Тибо про социализм расскажи. - А что тут рассказывать? Это сериал, не роман. Действия не имеют последствий, словно мы смотрим "Том и Джерри". Думаю, к моменту написания части про социализм, дю Гар разочаровался и в коммунистической идеологии. Рассуждения Жака общие, он говорит одними сплошными лозунгами. "Интернационал, единение рабочих" - в моём детстве такая дрянь стояла на крышах домов, тускнея с каждого дождя. Сволочь Мейнестрель, который припрятывает бумаги, способные предотвратить войну, чтобы вызвать усталость рабочих и их революцию - вот точный образ социалиста, который рисует дю Гар. И, как ни странно, образ намного более выпуклый и близкий к истинному положению вещей, когда по Европе бродил не призрак, а толпы социалистов с пустыми лозунгами, обещавшие за деньги каких-нибудь Максимов Горьких утопию вот прям щаз, в которую так легко поверить, проживая на вилле в Неаполе. Я перевожу дух. Эдии слегка крутит рукой. - Вывод? - Вывод? Книга - говно. Сериал, где герои впадают в кому, борются с нищетой и умирают, чтобы оживить сюжет. Без психологии. События. События, которые происходят. Без смысла. Без цели. Что-то идёт. Шелест. Бесконечный шум пустоты. Некоторое время мы молчим. Потом я начинаю шумно прощаться, прыгаю ещё разок на шею Тибо, Эдди медленно поднимается с дивана. Когда за нами закрывается дверь, я снова поворачиваюсь к Эдди: - Скажи, он настоящий котик!

Тибо пытается выпить чаю, но он остыл. Идёт на кухню, выливает чай в раковину, кружку ставит в посудомоечную машину. Смотрит в окно и обращается ни к кому конкретно, просто стараясь выразить собственное недоумение: - Кто это вообще был?