Точка опоры

- Непременно передам. Мария Федоровна редкая женщина. Смелая, преданная. Первая актриса в Художественном, любимица публики, а вот все оставила - и вместе с Горьким к нам. Представляю себе ханжески-презрительные взгляды людей ее прежнего круга. Наверняка знакомые отказывались узнавать, отворачивались. А она с гордо поднятой головой пошла в наш новый мир.

- Вот таких Горький и называет...

- Да, да, Человеком с большой буквы! Радостно, что и такие женщины идут в революцию!

Горький открыл дверь в двухместное купе, посторонился:

- Входи, Маруся.

Помог раздеться и, стряхнув капельки от растаявших снежинок, повесил шубку на плечики. Она, позабыв снять горностаевую шапочку, порывисто повернулась, обхватила его шею и поцеловала в губы.

- Вот мы опять вдвоем в купе! Люблю так ездить с тобой!..

- Погоди, нетерпеливая. Пальто мокрое, простудишься.

- Люблю, люблю! - повторяла Мария Федоровна и, задыхаясь от счастья, продолжала целовать. - А ты?.. Ты счастлив, что мы вместе? Любишь по-прежнему?

- Еще спрашиваешь! - Горький сбросил пальто и прижал жену к груди. Больше, чем раньше! Черт знает как!.. И слов не подберу... Ей-богу, правда!

Мокрые усы щекотали шею, голова Марии Федоровны запрокинулась, и шапочка свалилась на сиденье.

- Верю, верю... Чем дальше, тем больше... Хотя ты так часто продолжаешь писать в Нижний...

- Не надо, Маруся, об этом. Там сын, маленькая Катюшка... Мы же уговаривались...

- Извини, Алеша... Сама не знаю, как вырвалось...

- Я детей люблю. Очень люблю. Буду заботиться...

- И я своих тоже. Будут приезжать к нам.

- Да, да. Обязательно. И непременно. Ты у меня такая сердечная... Необыкновенная...

Горький провел рукой по золотисто-каштановым волнистым волосам Марии, про себя отметил: "Какие пышные! Без всякой завивки! И вся она, Человечинка, красивая! Даже не столько телом, сколько душой. Единомышленница моя!"

Не выпуская верстатки из рук, Блюменфельд вышел к Ульянову из-за реала:

- Хочу заранее попросить. Надеюсь, не откажете. Когда запылает наша "Искра"... Позвольте мне самому первый номер... Хотя бы часть тиража...

- Значит, и вы соскучились по родине?

- Очень... Сердце горит. Даже слов не подберу... И хочется товарищам из рук в руки...

- А доводилось через границу провозить нелегальное?

- Однажды немного... Но я уже все продумал...

- Ну что же, вернемся к этому разговору в свое время. А пока за вами - набор, за мной - передовая.

Владимир Ильич направился к редакторскому бюро, придвинутому в угол возле двери. В дневные часы тут обычно Рау редактировал рабочую спортивную газету "Арбайтер Турнцайтунг", правил корректурные гранки. Сейчас на весь вечер место свободное.

Рау нравился Ульянову, и он был доволен тем, что предпочел Мюнхену крупный саксонский город, мировой центр полиграфической промышленности и книжной торговли. Не зря говорили, что в Лейпциге русский шрифт раздобыть гораздо легче, чем в каком-либо другом уголке Германии. Вскоре все устроилось, хотя и не без некоторых осложнений. Сначала ему рекомендовали типографию газеты "Лейпцигер фольксцайтунг". Побывал там, присмотрелся: типография большая, заказ может выполнить быстро, но... Уж очень много толчется там пришлых людей. Одни с заказами, а другие... Кто их знает откуда они? Немецкая полиция настороже. И через нее сразу все будет известно в Петербурге. Этак сам не успеешь взять газету в руки, а она уже окажется в охранном отделении. Рискованно. До крайности рискованно. Хорошо, что ему назвали эту тихую деревню, крошечную типографию надежного человека. Находка! Лучшего и не придумаешь. Только бы не выследили шпики.