Танцующие иголочки

Таинственный шорох

В лесу была та особенная дремучая тишина, полная холодной свежести тумана, когда ясно слышится, как с длинных зелёных щетинок сосен капает роса. Я стоял на поляне среди розовых сосновых завитушек, среди пожухлых расщеплённых шишек и наслаждался покоем. Почудился смутный, едва уловимый шорох, как будто под землёй встрепенулась сонная мышь. Посмотрел вокруг — никого. Опять почудился таинственный шорох, и я увидел, как возле корзины бурые хвоинки вдруг приподнялись круглой башенкой, раздвинулись, башенка лопнула, и сквозь извилистую трещину выглянула блестящая чёрная головка боровичка. Тонкие-тонкие росинки мгновенно покрыли её матовым налётом, словно ягоды винограда.
Я сел на корзину и стал смотреть, как растёт белый гриб. Но он больше не поднимался, и сосновые хвоинки на краях взорванной башенки не шевелились. Зато под лиловым кустом вереска я увидел сразу три боровика, один другого толще. Не грибы, а бочонки, выточенные добрым волшебником из морёного дуба и покрытые коричневыми колпачками с бледно-голубыми замшевыми подкладками.
Я сидел на корзине и смотрел на чудо-бочонки, наполненные хмельным ароматом соснового бора. «Только б никто не приходил в этот миг сюда, — думал я. — Придут и спугнут моё счастье».
И только подумал, как послышался стук. Кто-то, видимо, вырубал палку-выручалку. Я вытащил из кармана нож и раздражённо начал резать под корень лесные сказки-бочонки.
«Тук… тук-тук…» — повторилось в дремучей тишине. И медленно-медленно, как игрушечный парашют, закружился, опускаясь, жёлтый берёзовый лист. Я поднял его, положил на ладонь.
«Тук-тук…» — простучал опять звонкий молот. И снова опустился к моим ногам жёлтый зубчатый парашют.
Я увидел на берёзе мельканье красного хохолка. Берёза была ещё зелёной, и непонятно было, откуда дятел сбивал увядшие листья.
«Вот и снова осень наступает, — подумал я. — Сколько же мне осталось встретить таких осенних зорь?»
Да полно тебе грустить!
Шуршат под землёй грибы. Дятел куёт на берёзе золотые листики. Ну что тебе ещё нужно?

В конце 1941 года фашисты дотла сожгли на Орловщине многие деревни. Люди зимовали в погребах, в сараях и даже в снежных шалашах. С тревожным верещанием метались весной среди пепелища воробьи — им негде было вить гнёзда. Испокон веков устраивались они под соломенными крышами человеческих жилищ, — и вот тебе на — вместо хат остались груды чёрных углей да голые скелеты закоптелых печек.
— Бедные воробушки… — вздыхали женщины. — И вам досталось от проклятых иродов. И вас сделали бездомными.
Но воробьи не стали ждать, когда люди обзаведутся жилищами. Разбившись на стайки, они дружно таскали на деревья всё, что могли поднять: ветки, горелые тряпки, сухое сено. Чтоб ворошки не рассыпались, опутывали их длинным стеблями повилики. Все деревья были покрыты неуклюжими, развалистыми сооружениями. По замыслу воробьиных архитекторов это были, вероятно, заменители сгоревших соломенных крыш. В каждом ворошке они свили множество пуховых лунок. Седые старики только руками разводили: ну кто мог ожидать от воробьёв такой хитрости!
А на следующую весну, когда крестьяне поставили глиняные мазанки, воробьи снова поселились под соломенными крышами и снова, как испокон веков, начали вить одиночные, без навесов, гнёзда.

Из рассказа «Погорельцы»