Марина Цветаева

В Труайя прежде всего неприятно удивляет слащавость: "гимназисты в коротких штанишках", жена "подарила ему счастье, сделав отцом двух прелестных ребятишек", "непрерывное шествие по пути открытий и почестей". Приготовьтесь, сим дивным стилем написана вся книга. Дальше - больше. Оказывается отец Марины был честолюбцем, страдавшим навязчивой идеей. Впрочем, навязчивой идеей страдала и мать. Дивная семейка.
Свои пошлые измышления Труайя перемежает огромными цитатами из Цветаевой, которые смотрятся здесь особо неуместно и обнажают окончательно всю ничтожность автора. Когда он начинает рассуждать о том, что есть музыка и поэзия откровенно тянет блевать.
Впрочем, вся эта книжонка - рвотно-слабительное. Натуральная жёлтая пресса ("сколько можно было получить удовольствия от того, что тобою властвует Софья, страстная, пышущая здоровьем и требовательная самка" - нормально?). Состряпанная на скорую руку, с постоянными фактическими ошибками, без малейшего понимания цветаевского характера и цветаевского творчества. Да и чему тут удивляться, если автор с одинаковой лёгкостью стряпал биографии Пушкина И Золя, Александра Второго и Петра Первого, да ещё свои мерзкие писульки успевал сочинять.
Когда сталкиваешься с подобным аффтором, точно хочется "собрать бы книги все и сжечь". Его книги.

Для меня эта книга стала третьей книгой о Марине Цветаевой и третьей книгой, принадлежащей перу Анри Труайя.
Биография Марины Ивановны интересует меня с давних пор, во-первых мне просто интересны судьбы поэтов, во-вторых самоубийство этой великой поэтессы должно было стать ключевой темой моей научной работы, в-третьих, изучая её жизнь я ищу информацию о другой, не менее интересной, но почти забытой личности - Софии Парнок.
Открывая книгу Анри Труайя я думала, что это будет художественное изложение (пусть и не точное) судьбы великой поэтессы, ибо ждать от человека, написавшего книги почти о всех Романовых и о некоторых известных писателях и поэтах, подробного научного труда, мне казалось странным. Но французский писатель не пошёл по простому пути, а все свои доводы и мнения, старался подкрепить цитатами из воспоминаний и писем сестры, дочери, друзей и самой Марины Ивановны Цветаевой и авторский текст в связи с этим заметно уменьшался, тогда, как отсылки переводчика на тот или иной документ с поправками автора, возникали буквально на каждой странице. Если воспоминания друзей Марины Ивановны воспринимаются и читаются достаточно легко, то письма и записи самой Цветаевой без подготовки читать и понимать достаточно сложно, складывается впечатление, что Цветаева иногда пропускает слова, пишет в особой поэтической манере, хотя и в прозе. Мне приходилось до этого читать её воспоминания ( Марина Цветаева. Господин мой время ) и для меня это была далеко не развлекательная литература, а книга, в которую нужно вчитываться, понимать и знать что-то поверх того, о чём рассказывает автор. Поэтому встречать эти разрозненные вырезки из воспоминаний Марины Ивановны в биографическом произведении, написанным простым слогом, было мучительно.
Придерживаясь данного подхода Анри Труайя наверняка старался не навязывать свои выводы о великой поэтессе, оставаться так сказать, в стороне, но у него этого не получилось. Опираясь на источники он показал Марину Ивановну, как натуру сложную, без прикрас, но жалел её в каждой строчке за её сложный характер, за непонимание со стороны других людей, да и его симпатия к тому или иному персонажу в её окружении всё равно невольно проскакивает.

Это уже не первая биография в изложении Анри Труайя, которую я прочитала. И в отличие от многих, кто его ругает, мне всегда нравилась подача, основанная на письмах, ярких мелочах и интересных моментах. Тем более Труайа был современником Цветаевой. И уж он имеет полное право описывать обстановку своими глазами, как никто другой. Прочитанное оставляет глубочайшие эмоции, хотя не применимо к таланту Цветаевой, скажу, что она совершенно не мой поэт по духу и мироощущению. Стихотворная дерзость ее просодий мне чужда и гораздо ближе лирический образ К. Бальмонта, Г. Иванова или А. Ахматовой. Сравнивать, как принято, Ахматову и Цветаеву тоже не могу: их связывает эпоха, но по отдельности - это две самостоятельные личности. Тут всё равно что сравнивать между собой сахар и молоко. Поэтому ниже акцентирую внимание на впечатлениях, наиболее меня поразивших.

Страшная, истерзанная судьба. Легко ли обвинять человека в том, что из-за сложного характера он сам проложил себе дорогу в ад. Что это, неизбежность? Сопутствующие обстоятельства? И можно ли было их избежать и противостоять медленному угасанию и постепенному скольжению в пропасть?
С ранних лет Цветаева стремилась создать вокруг себя ощущение тихой ненужности, прослыть сиротой в целой вселенной. Очень страдала от музыкальных уроков своей матери. На всё имела собственное мнение и не знала меры в суждениях. В детстве была влюблена в Наполеона, и в шестнадцать лет совершенно одна поехала в Париж к наполеоновским местам и заодно увидеть еще одного кумира детства - Сару Бернар. Удивительная особенность Цветаевой на протяжении всей жизни пренебрегать важной заповедью и сотворять себе кумиров на пустом месте. Но лучше - на расстоянии. В дальнейшем такими "кумирами" стали Рильке и многие "друзья по переписке" - ибо во все времена отсутствующие ей были более дороги, чем присутствующие.
В её характере прослеживалась некая двойственность. Во внешнем облике, насмешливом взгляде, в манере одеваться эксцентрично и небрежно. Унизать пальцы кольцами и перстнями, создавать таинственный образ цыганки. Потребность удивлять и бросаться в глаза одновременно боролась с чувством быть незамеченной и скрыться в тень. Была умна, но демонстративно умна. Позволяла восхищаться собой и испытывала при этом великое удовлетворение.
Москва, 1910 год, ее поклонниками на тот момент были - талантливый и забытый ныне поэт-теоретик Эллис, (он же Лев Кобылинский 1879-1947), этот "декадент с левыми идеями" наблюдался за столом в гостиной Цветаевых чуть ли ни каждый вечер. Поэт Владимир Нилендер, его Цветаева называла "женихом, которого я отвадила". Максимилиан Волошин, вдвое старше ее, также попал под чары поэтессы. Даже невеста Андрея Белого, Ася Тургенева, не скрывала своего восхищения молодой женщиной и осыпала ее любезностями и комплиментами. Но интересней всего было кататься на коньках с милым юношей Борисом Трухачёвым, за которого потом (в 1913г.) вышла замуж её сестра Анастасия, но неудачно. Самой же Цветаевой судьба преподносит избранника до конца жизни - Сергея Эфрона. Этот период отмечен чредой значительных событий - свадьба 27 января 1912 с Эфроном, рождение дочери Ариадны, Али - и открытие Музея изящных искусств отцом, профессором Иваном Цветаевым, положившим всю жизнь на достижение своей заветной цели. В поэтических кругах Цветаева приобретает известность, её читают, узнают. Только глубокий конфликт с Брюсовым омрачает происходящее, особенно интрига в литературном конкурсе, где Брюсов сделал всё, чтобы первую премию Цветаевой не дали. На что оскорбленная поэтесса немедленно отреагировала язвительной сатирой "завистливому старику":

Я забыла, что сердце в вас - только ночник,
Не звезда! Я забыла об этом! -

Брюсов же остался при мнении, что "Цветаева создание подозрительное и талант у неё не выше качеством, чем характер".

Характер у Марины действительно был не простой . Она быстро очаровывалась человеком, бросалась с головой в стремительных ураган ослепительных страстей, а потом внезапно остывала, понимала всю ничтожность и ограниченность ситуации. Эфрон мужественно терпел и молчал, лишь в письмах сдержано замечал, что жена будто сама рвется к смерти и слепа по отношении к нему. Такие ураганы пронеслись в 1914г. в виде знакомства с поэтессой Софьей Парнок и молоденькой актрисой Софьей Голлидей в 1918 г. (к своему удивлению я случайно обнаружила, что похоронена Голлидей неподалеку от моего дома - в колумбарии Донского монастыря). Так страсти схлынули, оскалившись камнями неудовлетворения.

1917 г. - и над Россией сгущаются кровавые тучи. У власти большевики во главе со своим "чванливым лидером", на горизонте безнадежное будущее ненависти и беззакония. Саму Цветаеву революция застала в Коктебеле в Крыму, но она возвращается в Москву, и град новых испытаний стремительно набирает обороты. Апокалиптическая картина режима гонит Эфрона за пределы России. Началась эпоха доносов, полицейские обыски, конфискация имущества и дикий голод. Цветаева в Москве одна с двумя детьми (в 1917 г. родилась дочь Ирина) Квартира в Борисоглебском переулке напоминала разоренную нору, где царят запустение и тревога. Материальные трудности вынуждают Цветаеву отдать дочерей в Кунцевский приют, но заболевшую Алю удается забрать, а Ирина умирает от истощения в феврале 1920 г. Условия жизни невыносимые, и Цветаева с дочерью отбывает в эмиграцию, пока ещё полная надежд.

Май, 1922 г. Начинается Берлин, потом Прага. Жить приходится в предместьях. Цветаеву и там не оставляют чувственная экзальтация и мятежные терзания. Прага,1923 - год разочарований: в Россию возвращается её "заоблачный друг" Борис Пастернак. "Разбивает сердце" своим осторожным молчание 20-летний Александр Бахрак. Их любовно-поэтическую переписку Цветаева окрестила "Бюллетенем болезни" и скрупулёзно фиксировала весь свой пыл на бумаге. Безусловно такого огненного напора люди боялись и залегали на дно. Сценарий всегда схожий: также "затаились" Константин Родзевич (друг Эфрона), Николай Гронский (1928), который впоследствии покончил жизнь самоубийством под поездом на станции Пастер (Париж, ноябрь 1934) и Анатолий Штейгер, молодой русский поэт, лечившийся от туберкулёза в швейцарском санатории (июль, 1936 г.) Эфрон молчал и пытался держаться в стороне от этих метаний. Медленный разлад семейной жизни, чувство безнадежного тупика, в который Марина методично загоняла себя каждый день был скрашен безденежьем и одиночеством. Она жалуется в письмах сестре: "В Праге мне плохо. Живу здесь как под колпаком. Из русских знаю многих, но ни к кому не тянет".

Решение вернуться на Родину было непростым, трагическим и постепенным. 1925 год ознаменовался рождением сына Георгия, Мура - и в День Всех Святых Цветаева переезжает в Париж. Но и там одни разочарования, теснота и неудобства. Быт мешал её самому главному призванию. "Стихи сами не пишутся" - с горечью замечает она. Интриги и злословие русской эмиграции, шпильки в свой адрес собратьев по цеху, что ее стихи "пахнут серой", становятся невыносимы. Начинается неизлечимая, неистребимая, раздирающая душу ностальгия. Что

...Скушным и некрасивым нам кажется ваш Париж.
Россия, моя Россия, зачем так ярко горишь?

На встрече Писательского Съезда (1935) Пастернак умолял Цветаеву оставить мысли о возвращении: "Не езжайте в Россию. Там холодно,сплошной сквозняк". Но такая двоякая формулировка оказалась выше ее понимания. И авторитет Пастернака был окончательно разрушен.

Отношения с дочерью бессловесно портились с каждым днём. Аля больше разделяла взгляды отца, который прочно увяз в политических дрязгах. Шепот за спиной, что муж "загримированный красный" и молчаливая вражда соседей раздражала. Везде сплошная бутафория, все заражены изысканной французской пустотой.
Май 1939 г. Невозможность жить в стране непомерных расходов, голода и бесприютности. Мысль о побеге из "капиталистического ада" вместе с Муром навстречу "советским сквознякам" окончательно сформировалась. Её лихорадочный отъезд в 6 часов утра к просторам коммунистической Родины напоминал бегство и агонию.
Бегство навстречу тяжелым дням и верной гибели. За спиной 17 лет эмиграции. Вернуться туда, где кругом разруха, политический невыносимый террор и полное уничтожение нации. Цветаева сломлена, раздавлена, доведена до крайности арестами сестры (1937), мужа, дочери. И вновь пригороды - Болшево в поселке Новый Быт , потом Голицыно, Литфонд. Остается совершенно одна с 14-летним Муром. И вечный ужас не попасть на поезд в Москву, обронить лишнее слово, захлебнуться холодом под вечные болезни сына. Нервный срыв не принадлежности этому веку, этому миру ведёт к логическому завершению "доживать - дожёвывать горькую полынь".
И вот август 1941 года. Глухое местечко татарской автономной республики - Елабуга. Один сруб избы, куда они с Муром приезжают, вызывает содрогание. Мрачность, депрессия, заброшенность, пустота. И страх, всё вымазано страхом и безнадёжностью: двери, стены, окна. Ей сразу понравился крюк от люстры, торчащий на потолке. Он манил, что-то словно нашептывал и обещал.
31 августа 1941 г. Среди вороха писем. "А меня простите - не вынесла. М.Ц."
Горький финал, настолько горький, что чем дольше думаешь о нём, тем больше накапливается вопросов. И точные ответы на них я никогда не получу.
... В октябре 1941 г. был расстрелян Сергей Эфрон.
P.S. Еще поразительный момент. Очень мало осталось фотографий определенных периодов. И вот причина: май, 1922 год, Цветаева и Ариадна перед эмиграцией в Берлин собирают вещи. Аля заметит какую-нибудь фотографию, валявшуюся на полу, поднимет её, а Марина со смиренной горечью пресекает эти попытки: "Нет-нет, не стоит! Завтра утром всё равно сожжем в печке!" ©

Очередная биография, которую я прочла. Очередная тяжелая судьба. Она - огромный талант. Стихи писала как бы играючи. Словами жонглировала хоть на русском, хоть на французском. Женщина с огромным сердцем, которая любила всех , и которой жизненно необходимо было быть важной и нужной для кого-то. Замеченная в связях с женщинами и крепко любящая своего единственного мужа. Можно тысячу раз осудить её во время прочтения, и в то же время всё равно всем сердцем ей сопереживать. Очередная жертва красного террора, она обивала пороги тюрем, в которых были её дочь, муж и сестра. Любившая заграницу и жизнь в ней и сильно тоскующая по Родине. Экстравагантная и простая. Сломленная женщина, поэт - Марина Цветаева.

Впервые познакомилась с творчеством Труайя и рада,что знакомство это , оказалось кратким.Книга изобилует, прямо-таки ,кишит неточностями,а зачастую,и просто искажениями.Во-первых,композитора Рубинштейна,учителя матери Цветаевой, звали Антоном,а не Николаем ,и это - общеизвестно.Во-вторых,в Кунцевский приют , Цветаева отдала обеих дочерей,а не одну Ирину,как пишет Труайя.В -третьих,книга ,на мой взгляд,перегружена субъективными авторскими оценками самой личности Марины Цветаевой, оценками чересчур пристрастными для биографа.Как и когда-то критик Зеленский,разгромивший своей рецензией стихи Цветаевой и поныне известный в литературе только этим,так и Труайя ,спустя энное количество десятилетий, будет известен,лишь в связи с Цветаевой,этой,на редкость недобросовестной книгой.

Анри Труайя, на мой взгляд, обращается и с Мариной, и с ее биографией довольно грубо. И, видимо, переводчик разделяет хотя бы отчасти это мое убеждение, что видно из ее комментариев. Складывается впечатление, что А. Т. Марину не любил от слова "на дух не перевариваю". И в таком случае совершенно не понятно, зачем он тогда взялся за ее биографию? Если все-таки любил или хотя бы относился к ней спокойно, то зачем было писать о ней книгу таким тоном?

Это была первая книга о ее жизни, именно поэтому я ее честно прочитала до конца. Но тон, тон всего этого...