Адамов мост

Он был похож на защемленного во времени школьника, навсегда оставшегося на продленке жизни.

Ошибка, говоришь, люди – это ошибка. Все должно было быть не так. Люди, это и есть ад – в раю.

Директор? Индус. А верблюд – семит. Индусы – не нация, не народ, – образ жизни.

Даже не дом – замок. Огрызок замка. Интроверт каменный, викторианский, врыт в землю, ставни, трещины, плющ вьется. Кто в нем живет – песок? ветер?

она стучит в грудь твою, изнутри, мокрыми кулачками, эта девочка, заблудившаяся в лесу, в себе, в книгах, которые ела, теребя уголки страниц, надрывая их в возбужденье. И она бежит к себе, запрокинув голову, так размашисто и нескладно, как лишь в долговязом счастье, эта женщина, изо всех чужбин бежит, изо всех мужчин, снов, слов, постелей. И разваливается, как изба горящая, как рассвет, рассыпаясь там, далеко, на глазном дне, – все, что было с ней, что звалось жизнью.

Большие ладони, корабельные, светлые и большие, как дальние страны, как книги в детстве.

Если вычесть из человека весь свет, это сердцекруженье родства, что останется? Червь, книги…

Кто я на их фоне? Магнитная аномалия, воронка энергии?

Индия стоит на одной ноге, а ладони сведены над головой, в Гималаях.

Есть у людей, у немногих, роднички в темени, незаросшие, а у тебя – вся голова как такой родничок журчащий. Не заросшая черепом голова. И в ней – этот маленький постаревший Бетховен сидит.
Бетховен памяти. Но лишь на слова, на буквы, к остальному – глух.