Почти три года

Недоумение.

Перенаполненный день. Кончила стихи о Ленине, ездила в типографию имени Володарского сниматься для кинохроники, два раза попала под обстрел.

Естественно, любая книга о блокаде Ленинграда от человека, ее пережившего, автоматически заслуживает высший балл. И уважения, и благодарность за сохраненные крупицы истории.

Но в данном случае... Писательница живёт как-то отдельно и очень особым образом (у нее помощницы по хозяйству, почему-то рабочий (?) паек (а не уменьшенный для служащих), гуманитарная помощь из Новой Зеландии, залежи каши и чая... Ее болезни - бессонница, душевное изнеможенье и невралгия. Даже ее муж, директор, почему-то называемый инициалами по имени-отчеству, чувствует себя хуже от голода. Она постоянно упоминает, как ей трудно "работать", но вся ее работа состоит в написании поэмы. Все рассказанные ею истории - пересказы из третьих рук, часто приукрашенные прилагательными и от того прилизанно-правильно-условные, без эмоций, без личного . Несколько раз она выезжает как журналист за пределы своего мирка - и это именно экскурсии по ее холодно-отстраненным описаниям.

К середине я придумала для себя альтернативную реальность, что она что-то такое под прикрытием. Кому еще позволят забрать "на память" стабилизатор от бомбы, которую увозят в музей?

Кто сможет публиковать статьи в зарубежных изданиях, когда даже обычная почта не приходит?

Ближе к концу автор несколько раз упоминает, что изучает и пишет дневники. (???)

Удивил джаз на новый, 1944 год. Поразила Олимпиада детского творчества в 1943 году, причем не факт ее организации, а то, что дети смогли подготовиться, написать, отрепетировать, выступить (на вклейке - трогательное фото учебы на пороге разбомбленной школы). Покоробило, что авторша над этими детьми поиздевалась.

Карьеру она выстраивает планомерно. К концу войны цели выполнены - "Правда" и "Известия" печатают, медаль получена, с Ахматовой пересеклась (к вечности прикоснулась). Впереди - "книга прозы в русском и западном вариантах".

Пожалуй, это первая книга о войне и о блокаде, которая меня не тронула.

Это просто дневниковые записи, поэтому они достаточно отрывочны, персонажи даны нам сразу, непонятно, кто это, какую роль они играют в жизни главной героини. Гугл тоже не всегда спасает, идентифицировать удалось не всех.

Рассказчица - сама Вера Инбер - жена ректора медицинского института Илья Давидовича Страшуна. К слову, это был ее третий муж. Но его образ также не раскрыт в книге.

Дочь с внуком уехали в Чистополь, а сама Вера поехала в Ленинград вместе с мужем. Они жили в постоянном страхе того, что бомба разрушит их дом и убьет их. Однако, как я поняла, тема голода так остро не стояла. Учитывая, что к концу блокады у нее впервые лишь промелькнула мысль о том, что болят десны и не цинга ли это, думаю, что они не настолько сильно нуждались и нормы их были больше, чем у остальных.

При этом автор много рассказывает о том, как кто-то потерял карточки на еду, но рассказа о благородном пожертвовании части своих карточек я не дождалась. Наоборот, о таких пожертвованиях пишется будто бы даже с осуждением.

Однажды связистка-студентка подняла на улице милиционера, упавшего от голода. Кроме того, у него были украдены хлебные карточки. Эта девочка, волоча милиционера на себе, втащила его в булочную и купила ему хлеба по завтрашнему талону своей карточки. А сама она как завтра?

Я не совсем поняла, чем занималась Вера Инбер в Ленинграде, кроме написания и чтения стихов и бесцельного брожения по институту, но орден за оборону Ленинграда ей дали.

Несколько раз Вера летала из Ленинграда в Москву и обратно. Получается, что было какое-никакое авиасообщение. И это вызывает много вопросов. Почему не доставляли таким образом пропитание? Почему не вывозили людей из Ленинграда? Почта опять-таки доходит.

Большая часть книги посвящена не Ленинграду, а творческим исканиям автора. Тому, как она пишет поэму, как радуется, что ее наконец признали. Сложилось такое ощущение, что она жила в Ленинграде из-за своего тщеславия, чтобы быть востребованной писательницей. Был даже момент, когда мне показалось, что она завидует той же Ахматовой, например:

литературно она гораздо старше меня, хотя человечески, вероятно, не очень.

Дневник Веры Инбер похож больше на сухую статистику. Даже смерти здесь будто для статистики. Как будто автор вдруг вспоминала, что надо об этом написать. И описано всё настолько сухо и безэмоционально, что мне не хватило в этой книге о блокаде самой блокады. Очень много лишнего и ненужного. Возможно, эти мемуары и имеют ценность как одна из летописей войны, но художественной ценности, на мой взгляд, здесь мало.

Приступая к чтению блокадных дневников, внутренне готовишься к тяжелому чтению. Это неотъемлемая часть подобной литературы. Можно ли назвать "Почти три года" блокадным дневником в полном смысле этого слова? Конечно, он блокадный, ведь Вера Инбер во время блокады жила в Ленинграде, вела вот такую хронику. Но по содержанию... Как очевидец, Вера Инбер безэмоционально записала много наблюдений и деталей. Но вот именно, как очевидец, не как участник, потому что сочувствия к чужому горю на страницах дневника почти нет. Обстрелы, бомбежки, раненые и умирающие от холода, голода, ранений. Но Инбер стоит будто особняком. И скорее всего, она действительно жила в блокаду иначе, чем рядовые жители Ленинграда. Про голод, холод - почти ничего, хотя как можно про это не писать, когда это было вопросом жизни и смерти всех ленинградцев. Вообще нет воспоминаний об очередях многочасовых, о поисках пропитания, о разных уловках - как приготовить из ничего что-то... При этом, по воспоминаниям Инбер, они с мужем жили на рабочую карточку - 300 гр. хлеба. И логично, что при таком питании не писать про голод как минимум странно. В марте 42 г. Инбер пишет, что за полгода потеряла 6 кг . И это в то время, когда люди умирали от дистрофии. Будто на курорт съездила, наладила питание. Чувствую, лукавит писательница :) Во второй половине дневника становится и меньше быта, и меньше заметок о жизни города. Больше разговоров о себе, о творчестве, внутренние искания форм и содержания стихов. Много про желание успеха, творческую недооцененность, мечты о славе. Это уже скорее литературный дневник, который поэтесса могла писать где угодно.

10 июля 1942 года День моего рождения!.. Единственное мое личное горе за этот год — смерть Мишеньки. Если бы не это, я была бы совершенно счастлива самым высоким счастьем — своей работой, которая оказалась нужной во время войны

27 октября 1942 года События проплывали мимо, почти не задевая меня. Как во сне, я принимала ответственных московских гостей, посетивших институт, поила их кофе и вообще исполняла все, что требовалось от меня как от хозяйки. Я и зубы лечила. Только английским не занималась: берегла голову

Вы можете себе представить жителя блокадного Ленинграда, варящего похлебку из кожаного ботиночного язычка, изучающего английский? Голова Инбер занята творчеством, поэтическими чтениями, здоровьем мужа, английским - чем угодно, но не мыслями о страдании, которым пропитано всё вокруг. У меня вообще сложилось такое циничное мнение, что в некотором роде Инбер была даже благодарна сложившимся обстоятельствам, ибо они помоглм ей окончательно доказать, что она талантливый поэт, нужный человек. Это из разряда бизнеса, который "поднимается" на войне. Вот так и вся блокада, будто задела лишь по касательной. То ли Инбер была далека от населения Ленинграда, то ли просто как-то нарастила шкуру... Многие сравнивают дневник Инбер с еще одним блокадным дневником - дневником Ольги Берггольц. У Берггольц тоже много про себя, мужчин, творчество, работу на радио... Но это всё-таки живой дневник. Там чувствуется и сопереживание, и тревога, и мелкие радости, боль потерь, голод, бытовая неустроенность. Это дневник, личный и дышащий, болезненный - и потому я считаю его гораздо более показательным дневником блокады, чем дневник Инбер.