Безволосый мексиканец

а также талант Моэма убедительно описывать все на свете, к чтению "Безволосого Мексиканца" лучше приступать подготовленным. Испытаний предстоит немало - после сытного обеда развлечем себя прогулкой по весеннему городу до старомодной гостиницы в компании писателя и его шефа. Мебель красного дерева с обивкой из зеленого бархата сразу покажет, что эти двое, не начинавшие беседы в ресторане, опасаясь любопытных ушей, не щадя средств готовы скрашивать себе тяготы военного времени. Добавляем гаванские сигары и обнаруживаем, что никогда еще эффект присутствия не был так ощутим!

Чего же опасается шеф, заглядывая за все портьеры? С чего такая осторожность? Дело в том, что скоро в город приезжает Безволосый Мексиканец по одному очень щекотливому делу. Мексиканец - натура колоритнейшая. Он любит пользоваться духами (в неумеренных дозах), игрок и слишком любит женщин. Шеф не склонен доверять такому типу большие суммы и просит писателя Эшендена сопровождать Безволосого (в буквальном смысле) в Италию, на родину макарон, с обсуждения которых все и началось. Шеф отрекомендовал мексиканца как "занятного типа", которому лучше не сообщать о себе ничего лишнего. Эшенден угадывает в нем "проходимца высшей пробы". Писатель и сам по себе личность примечательная, так что увлекательная намечается поездка. А уж в умении Моэма разжечь читательский интерес можно не сомневаться. Так что смело заходите в купе, где путешествует эта парочка, Мексиканцу есть чем вас удивить.

Начала читать, на ночь глядя, и пятьдесят девять страниц не смогла осилить. Ну кто же знал, что речь пойдёт о макаронах и… Да вот судите сами:

Угу, я тоже такое люблю, ну кроме пирожков с патокой, но я их просто не ела. А когда за окном темно и на часах почти полночь, то всего этого так хочется. И ещё шампанского. Шпионская новелла называется. Ага, щас, гастрономическая пытка.

Впрочем, шпион появился. И это было эффектно.

А самое главное -

Хотела бы я его увидеть, честно. Удивительный человек с удивительной историей. О его жизни можно было бы написать целый роман, а можно и одним словом - вспышка. Одна только любовная драма чего стоит. Человек, переживший такое, не может быть заурядным.

Моэм на высоте. Вроде бы отступая в сторону, отвлекая от главного, самую большую интригу приготовил на финал.
Что же выйдет из этого странного тандема писателя и шпиона? Чм обернётся это их общее путешествие?
А на войне, как на войне…

Что за прелесть эти лионские ресторанчики в исполнении Сомерсета Моэма . С первых же строк желается всего этого великолепия "простых" блюд, начиная с устриц и заканчивая холодной куропаткой. Безжалостно так поступать с читателем, настроившимся на совместное шпионство с героем. Как воздержать свои гастрономические фантазии, пока Эшенден и шеф скрашивают тяготы военного времени рюмочкой коньяка и рассуждают о правильном захвате бутылки.

Даже отступление в сторону правильного размера чаевых и описания двухкомнатных гостиничных номеров не притупляет начального вкусового аккорда, поддержанного расстегнутым кителем и гаванской сигарой.
Без сомнений, автор знает как подогреть интерес, слегка отодвигая главное. А ведь форма сама по себе никак не предполагает вступлений, скорее ожидаешь мгновенного продвижения и развития.
Обманчивая неторопливость в движениях. И вот, после отвернутых невзначай портьер и задумчивого взгляда стальных глаз, перед нами истинная первопричина вышеописанных плотских удовольствий.

Занятный тип, игрок, любитель женщин и духов, требующий присмотра и сопровождения. Соблюдая нехитрое правило не становиться между ним и выпивкой, можете рассчитывать на жизнь и корку хлеба пополам. Впрочем, вам не стоит иметь так же золотого портсигары и жены;) Человеческая жизнь иногда стоит не больше фишки для покера. И то если повезёт.
А пока от Эшендена требуется временно приструнить богатое воображение и составить компанию в поездке. И если вас не насторожил маникюр, то смешивание коньяка с шампанским наверняка.

Что добавить...
Можно как Антон Павлович - не обольщаться по поводу человеческой натуры, облечь себя в доспех непроницаемости и безжалостно фиксировать проявления скорее зла, чем добра.
Или сбросить отстраненное равнодушие и проявить человеческое участие, разглядеть прекрасное. Пусть и с ироничной оценкой слабости человечества. Как Уильям Сомерсет.