Красные стрелы

«— Товарищ политрук, а правду говорят, что перед войной Гитлер подтянул к нашим границам двести дивизий? Неужели в Москве об этом не знали? — спрашивает Ермолаев. — Как не знать, обязательно знали. Только думали, будто немцы оттягивают войска с Западного фронта на отдых. В общем, Гитлер перехитрил нас.»

«— Нельзя, товарищ Шутов, не проверив, сразу людям ярлыки клеить. Вспомните-ка, как вы на вопросы отвечали. У вас спросили: «В честь кого эсминец назван был „Спартаком“?» А вы что ответили? «В честь героя русско-турецкой войны».

Шутов Степан Федорович, командир 20-й гвардейской танковой бригады. Как бы ни раздували щеки большевики и ни восхваляли свой Октябрьский переворот, в глубине души они понимали, что все ими было построено на крови. И поэтому, практически все военные мемуары, посвященные ВОВ, начинаются с исповеди про кровавые злодеяния, чинимые ими во время революции и гражданской войны. Это не только своеобразная исповедь. Это еще и попытка склонить читателя к мысли: да, я такой, я убивал своих соотечественников, руки мои в крови. Но ведь я смыл эту кровь со своих рук кровью немцев, не так ли? Мемуары Степана Федоровича не исключение. Здесь и шокирующие истории по миловидных девушек, убивающих своих отцов, так как те не поддержали революцию. Причем эти убийства вызывали у Шутова и его товарищей лишь неуверенность в своих силах, в своем уровне скотства. Это было время, когда вся нечисть повылазила наружу и убийство никого не волновало, а только приветствовалось. Главное, чтобы были соблюдены классовые нормы. «— Одного-то на тот свет точно отправил, правда, не немца, — улыбается он. — Кого же? — Своего командира взвода. Паршивый офицеришка был. Нашего брата солдата «скотиной» обзывал. Как-то поездом ехали, так ночью я его за ноги и в окно…» В армию Шутова взяли с условием, что винтовку он сам себе добудет. Он и добыл. После долгой гражданской войны, его внезапно исключают из рядов армии. Причина проста – возраст. Как своих соотечественников убивать, так возраст никого не волновал… «В один прекрасный день поступил приказ: меня увольняют из армии. Почему? Мой год, оказывается, еще не подлежит призыву.» Его направляют в Москву, в Объединенную военную школу имени ВЦИК. Учиться на кавалерийском отделении. Училище это размещалось в самом Кремле и Шутов становится кремлевским курсантом. В те времена пропуском к карьерной лестнице были не знания, а заслуги гражданской войны, или происхождение – чем ниже, тем лучше. Знаний у курсантов, прямо сказать, было очень мало. «По географии взялся помочь Иван Кузовков. Но оказалось, он сам имеет о предмете смутное представление. Знал Иван названия четырех морей и трех государств, да и те показать на карте не смог.» Но если уж Ленин назначил бывшего токаря (Калинина) самим председателем ВЦИК, то значит и курсантам была открыта везде дорога. Вскоре Шутова направляют в Ленинград, на танковые курсы. Справка: Первая боевая гусеничная машина, официально, появилась у англичан и названа английским словом «tank». Но первым такую машину изобрел русский. Еще в 1911 году сын прославленного ученого Менделеева инженер Петербургского судостроительного завода Василий Дмитриевич Менделеев представил правительству проект гусеничного вездехода. Его проект, однако, из-за косности царских чиновников осуществлен не был. Лишь девять лет спустя, в августе 1920 года, из ворот завода «Красное Сормово» вышел первый русский, советский танк. Ему дали название «Борец за свободу товарищ Ленин». Вслед за этой машиной было выпущено еще четырнадцать. И все они были гораздо лучше иностранных. Шутову довелось поучаствовать в учениях под руководством И.Э. Якира, вкусить сполна все прелести того времени, когда за одно подозрение в наличии пораженческих мыслей могли приговорить к расстрелу. С началом войны многие солдаты начинают подвергать обструкции командиров немцев, коих в рядах Красной Армии было не мало. «— Кому он не подчинился? — обращаюсь к Загорулько. — Старшему лейтенанту Вейсу. «За неподчинение и оскорбление командира старшину надо бы немедленно арестовать», — решаю про себя, но жду, что скажет замполит. А он спрашивает у Ковальчука: — Мне все же непонятно, почему вы отказались выполнить приказ. Приказ правильный. В чем же дело? — Приказ-то правильный, — соглашается Ковальчук. — Только старший лейтенант ведь немец! — Ну и что из того? Старший лейтенант Вейс — советский гражданин, коммунист, хороший командир. — Сейчас это понятно. А тогда словно разум помутился. Подумал: «Вейс — немец. Немцы наших детей с самолетов расстреливают, города жгут, добро уничтожают…» Во время отправки на фронт все пели песню «Бывайте здоровы, живите богато». Батальон Шутова вступает в бой в конце июля 1941 года. Потом из добровольцев (почему-то) формируется танковая бригада. Шутова, как имеющего боевой опыт, привлекли к подготовке личного состава. На вооружение бригады прислали несколько английских «матильд» с целой армией техников и инструкторов. Английские танки, рассчитанные в основном на ведение колониальных войн в жарких странах, к действиям в суровых условиях русской зимы оказались мало пригодными. И вообще, «тридцатьчетверка» была проще в эксплуатации, удобнее, выносливее и менее капризной. С неохотой пересаживались танкисты с отечественных машин на английские. Особенно беспокоила их так называемая «трубка Черчилля». Так у нас в шутку называли проходивший под днищем танка патрубок для отвода испаряющейся воды. В Африке, возможно, он был необходим. У нас же зимой случались неприятности. Вода в патрубках замерзала и разрывала их. Можно было просто отрезать их или заглушить. Но делать это самовольно, без совета с «хозяевами» танков, было нельзя. Англичане долго тянули время, делали вид, что посылают запросы своим конструкторам, но ответа не было. В конце концов наши все-таки отрезали трубку. «Английский сержант-инструктор, перебрав водки, подсел к танкисту Ермакову, выступавшему на конференции с содержательной речью, и принялся трясти его руку. — Я есть механик. Рабочий. — Он покосился на своего начальника. — Я согласен с вами: трубку надо снять. — Почему же вы не сказали этого своему майору? Англичанин иронически улыбнулся: — Говорил, много раз, а он слушать не хочет. Грозит отправить меня в Англию и отдать под суд. Все они мерзавцы. К танкам не имеют никакого отношения. Шпионить приехали. Ненавижу продажных людей. Об этом разговоре на следующий день мне рассказал сержант Ермаков. И мне многое стало ясно в поведении «союзников».» О партизанах Чем больше собирается информации про так называемых народных мстителей, тем более спорным кажется их тактика. И не понятен смысл этих формирований. Разве что только в провоцировании немцев на карательные акции. «Нам удалось выяснить судьбу Рубашевки. Вблизи нее партизаны взорвали склад горючего и перебили охрану. После этого в деревню прибыл карательный отряд. Жителей согнали в овраг, расстреляли, а потом облили бензином и подожгли.» А в остальном, в мемуарах Степана Федоровича почти ничего нового. То же самое подыгрывание немцам со стороны руководства, рассекречивание планов наступления и так далее. Все это уже выглядит как сложившаяся система армейского управления, в которой руководители типа Рокоссовского были исключением. «В условленное время пламя озарило передовую. Гляжу на часы: 23.25… Авиации нет. 23.30… Где же она? Проходит еще полчаса. В небе по-прежнему тихо. Наконец из штаба фронта передают: налет отменяется, костры не разжигать. Вспомнили! — Интересное дело, — замечает Хромов. — Неделями работали, старались замаскироваться, скрыть начертание переднего края, а тут за каких-нибудь полчаса сами все немцу показали.» И такое ведь происходило постоянно. Особенно больно это читать, когда описывается утраченная возможность освобождения Киева во время первой попытки. Людям в итоге ничего не объясняли. Складывается ощущение, что их просто гнали на убой. А когда тем удалось прорвать оборону немцев, то сразу последовала команда «стоп». Вероятно, нельзя было отходить от ранее утвержденного плана, в котором были указаны не только даты сдачи, или взятия городов, но и точно обозначены допустимые, или необходимые человеческие жертвы, а также дата убийства Н.Ф. Ватутина. «Уже видна северо-западная окраина Киева. Скоро выйдем на указанный нам рубеж. И вдруг по радио нас вызывает штаб корпуса. Поступает лаконичный приказ: повернуть на сто восемьдесят градусов и возвращаться назад. Такой же приказ получают остальные бригады. И это после того, как столько достигнуто! Я не знаю, как объяснить подчиненным причины такого маневра, чем смягчить их боль и возмущение. — Прежде чем бойцу разъяснять, я, командир бригады, сам должен свой маневр понять. Мне его разъясни. Ты это можешь?.. Но мне жаль добровольно уступать завоеванное кровью. Поэтому и горячусь…» «— Почему отходим? — Чувствую, мой вопрос тоже застал Фадеева врасплох. Он говорит первую попавшуюся казенную фразу — Значит, нужно, товарищ Шутов. Уж эти мне поборники устава! Сказал бы просто: «Не знаю!» А то начинает крутить, прикрывать общими фразами свою неосведомленность. Меня прорвало: — Сидите там, во фронте, за бумажками ничего не видите. Киев рядом, и путь к нему открыт. Вперед идти надо, а не назад! Понимаете, вы это или нет?» Киев, конечно же, взяли, но потом. Чем ближе к концу войны, тем все более неприкрытой становилась та сторона войны, которую принято называть «странно». Хотя солдаты назвали бы это банальным …лядством. Шутова, например, понуждают сражаться бок о бок со вчерашними гитлеровцами, фашистами, карателями и так далее, нужное слово вставить, как их называли политруки, стремясь разжечь ненависть в советских бойцах. Но вот поступает приказ, и советский солдат демонстрирует образец послушания, которому может позавидовать любой, самый смиренный монах-послушник. Наши солдаты сражаются бок о бок с румынскими солдатами, которые еще вчера грабили Одессу. «Мы с седым румынским генералом находились на одном НП. Наблюдая за боем, я с радостью отметил, что тревожился зря. Румынские солдаты действовали храбро и умело.» Как тут не вспомнить в очередной раз мудрого деда Панаса. Аминь!