Валентин Распутин. Повести

А-а, про совесть. Раньше ее видать было: то ли есть она, то ли нету. Кто с ей – совестливый, кто без ee – бессовестный. Тепери холера разберет, все сошлось в одну кучу – что то, что другое. Поминают ее без пути на кашном слове, до того христовенькую истрепали, места живого не осталось. Навроде и владеть ей неспособно. O-хо-хо! Народу стало много боле, а совесть, поди-ка, та же – вот и истончили ее, уж не для себя, не для спросу, хватило б для показу. Али сильно большие дела творят, про маленькие забыли, а при больших-то делах совесть, однако что, жалезная, ничем ее не укусить.

Мне бы поране собраться, я давно уж нетутошняя… я тамошняя, того свету. И давно навроде не по-своему, по-чужому живу, ниче не пойму: куды, зачем? А живу. Нончe свет пополам переломился: eвон че деется! И по нам переломился, по старикам… ни туды мы, ни сюды. Не приведи господь! Оно, может, по нам маленько и видать, какие в ранешнее время были люди, дак ить никто назад себя не смотрит. Все сломя голову вперед бегут. Запыхались уж, запинаются на каждом шагу – нет, бегут… Куды там назадь… под ноги себе некогды глянуть… будто кто гонится.

Знала Настена: стареют с годами, а душой можно остыть и раньше лет - этого она боялась больше всего. Сколько людей, и здоровых и сильных, не отличают своих собственных, богом данных им чувств от чувств общих, уличных. Эти люди и в постель ложатся с тем же распахнутым, для всего подходящим удовольствием, с каким садятся за стол: лишь бы насытиться. И плачут, и смеются они, оглядываясь вокруг - видно, слышно ли, что они плачут и радуются, не потратиться бы на слезы зря. Эти свое отзвучали: тронь их особой тронью - не поймут, не отзовутся, ни одна струночка не отдастся в ответ чуткой дрожью: поздно - заглохло, закаменело, и сами они никого также не тронут. А все потому, что в свое время не умели или не хотели остаться наедине с собой, позабыли, потеряли себя - не вспомнить, не найти.

Мать отправляет свою дочь отца искать - ага. "Иди, - говорит, - в забегаловку, опять он, такой-сякой, наверное, там". Он, понятное дело, там, где ему еще быть? Дочь к нему: "Пойдем папка, домой, мамка велела". Он послушал ее и стакан с водкой ей в руки: "Пей!" Она отказывается, я, мол, не пью, не хочу. "Пей, кому говорят!" Дочь из стакана только отхлебнула и закашлялась, руками замахала, посинела: "Ой, какая она горькая!" Тут он ей и говорит: "А вы что с матерью, растуды вас туды, думаете, что я здесь мед пью?" (Последний срок.)

Чтобы опять не разбередиться, Дарья осторожно покачала головой и, вздохнув полной грудью, поднялась, пошла в куть и вынесла оттуда пять шоколадных, в пестрой бумажной обертке, конфет – три протянула Богодулу и две оставила себе.
-Посласти маленько, я знаю: ты любишь. Помню, поди-ка: в войну хошь зуб положить, а откуль-то брал по кусочку сахару, давал нам для скусу. Сердился не дай бог, ежели мы для ребят оставляли, заставляли самих хрумкать. Сластей того сахару я ничё не знаю. То и сладко, чё нету. (Прощание с Матерой).