Ф. М. Достоевский. Избранные сочинения в 2 томах (комплект)

Скучновато, честно. Вместо романтики - пара тоскующих одиночек, которые четыре ночи мямлят о жизни у петербургских каналов. Мечтатель (26 лет, вечный нытик) и Настенька (17, «люблю другого, но вас тоже как бы...») заводят странные отношения в стиле «мы друг другу не нужны, но пока рядом нет никого». Диалоги - вода водой: философствуют о несбыточном, а потом расходятся, как корабли в тумане. Романтики ноль: герои больше похожи на пациентов групповой терапии, которые случайно встретились в парке.

Почему засыпаешь?

Нет динамики: вся повесть - это разговоры на лавочке с попытками выжать эмоции из пустоты.

Герои не вызывают симпатии: он - инфантильный мечтатель, она - девочка, которая сама не знает, чего хочет.

«Белые ночи» - не про любовь, а про то, как одиночество заставляет цепляться за первого встречного.

Итог:  Если хочется «Белых ночей»: послушайте майский дождь за окном, налейте чай с лимоном и попробуйте полчаса поговорить с котом/собакой о смысле жизни. Эффект тот же, но времени потратите меньше.

Хочется, конечно, написать: "Достоевский, как всегда!" Но это твит, а не рецензия. Но он, как всегда.

Потрясающий язык, великолепное знание и чувствование людей. Такие живые персонажи, что просто удивительно. Хоть столько лет прошло, да что лет - больше века уже.

Есть забавные моменты, есть такие, когда хочется рыдать. А есть такие, что просто хочется трясти по очереди то князя Мышкина, то Настасью Филлиповну, то Рогожина. Или рвать на себе мантилью. Которой у меня нет, конечно. В конце я, как водится, почти разрыдалась.

Книга на все времена, конечно. Но осень осторожно беритесь за нее, если у вас сложный период в жизни. Она прям местами выворачивала меня наизнанку, фигурально выражаясь.

Раскольников...
собрался? мы тебе все расчистим - иди, поведем...
топор? дворника нет - бери
идешь, межуешься? а твоя теория, а ты кто? знаем уж...
двор? свободен, смотри, все пусто, дело только за тобой...
свершено, так мы тебе еще одну, готовили-с, тут уж мы порезвимся, хех, ведем
вторая - свершено, все? нет
и отпустим тебя, да, чтобы и тебя забрать или кого другого, а теперь то уж точно...
беги... и здесь тебе расчистим, хитро
ТАК КТО, кто убил? - Так вы и убили-с...
ну уж теперь подвинься, батенька... загнездимся, всегда рядом будем

Свидригайлов...
тут уж занято, наше, маска... журнал, такиииие полотна Босха, тут уж мистика-с, тут уж уютно и вьемся

Это далеко не первое произведение у Фёдора Михайловича, которое я прочла. Знакомство с автором было у меня наиболее ранним, лет 8 таки назад, но это первое произведение, во время прочтения которого, меня не покидало чувство, будто я посмотрела пьесу. Описание сцен, событий и декораций колоритное и полное, но мне не хватило чуток такого профессионального именно «достоевского» описания внутреннего мира героев, их мыслей, дум и философии. Образы в моей голове набросались, но ярко не раскрасились.

Я часто думала о том, что это то самое произведение, как «Анна Каренина» Толстого, которое надо перечитывать не менее 3-4 раз за жизнь, с промежутками в лет так 10-15, и в зависимости от степени наивности читателя, временных рамок в которых он живет, и жизненных переживаний -отношение к главному герою, в данном случае к князю Мышкину, будет меняться.

Достоевский, скорее всего, горел желанием создать в своем произведении образ идеального человека, но мера наивности, простоты и обескураживающей доброты в князе, граничащая с «идиотизмом» даже немного начинает раздражать меня во время прочтения. Именно благодаря созданному им образу, Федор Михайлович показывает нам, как тонка грань между «совершенством» и «идиотизмом» и стоит весам чуток перевесить в ту или иную сторону, получаются чистейшие противоположности.

Еще не могу не добавить, что на протяжении всей книги, мне ужасно хотелось от души высечь Аглаю, эта избалованная, капризная и импульсивная девушка, выводила меня из себя, но только добравшись до последних глав, я искренне ее пожалела, ей сопереживала и поняла, что такой мужчина как князь, может вполне вывести из себя и сделать неадекватной любую женщину)

Еще один главный персонаж этого романа-загадочная Настасья Филипповна- образ которой с первых описаний данной героини начинает мне импонировать, к концу романа вызывает во мне острое непринятие и отторжение своим эгоистичным поступком ради удовлетворения своего тщеславия и поломанными судьбами главных героев, из-за жалости к самой к себе этой женщины. Тут проскальзывает и характеристика женщин в целом: самоотверженность и жертвенность с какой она пытается свести Аглаю и князя, и коварство с каким она его «забирает» в последний момент, и описание женской ревности и русская любящая душа в целом, которой чужды любые разумные поступки если она «горит»!

Ну что остается неизменным в этом мире -это то, что литературная классика, которая заставляет думать, должна присутствовать в нашей книжной жизни, во время нашего становления, как личности, должна жить в нашей зрелости и мы должны, обязаны по разному откликаться на нее. Смысл в книге есть, но, достаточно глубокий. Он не лежит на поверхности повествования. Суровая реальность живет рядом с верой в идеал. И скорее всего с каждым последующим поколением, увы, этот идеал будет казаться все более абсурдным и идиотичным!

Перечитал в очередной раз «Преступление и наказание» — всё-таки нуждается душа в здоровой пище. И, как обычно бывает с Фёдором Михайловичем, окунулся в совершенно новое произведение с новыми смыслами. Там много открылось в мелочах, и об этом тоже интересно говорить, но есть и фундаментальное. Идея Раскольникова.

Мы наизусть знаем, что Родион убивает и грабит из-за идеи. Дескать, может человек принадлежать к такому наивысшему рангу мировых благодетелей, в каком уже нельзя предать свою миссию — и если кто мешает, нужно помеху устранить. Потому что, споткнувшись на малом зле, не сотворишь великого добра. Мы знаем, что Раскольников мучается этим вопросом до «эксперимента над собой» — и совсем уж невыносимо мучается после. Да, так. Но у Достоевского, как всегда, тоньше.

Родион не формулирует идею до преступления. И совершенно не рефлексирует над ней после. Да, он изложит её потом — но только с подачи Порфирия Петровича и именно в тех терминах, которые приведёт следователь. Только здесь сложится система. Извне. Только тут, загнанная в клетку определений (не своих, подчеркну, определений), мысль Родиона станет ужасающей. Только в этой клетке мука Раскольникова получит и голос, и слог... И что же? Ведёт это к раскаянию? Нет, Достоевский точен и честен: не ведёт. Мучения — не оформленные мучения души — просто превращаются в мучения слов. В бичевание себя словами. В раздрай ума при заглушённом сердце.

Диалектика, выточенная как бритва, сечёт Раскольникова, не оставляя места пониманию. Неопределимая болезнь бомбардируется картечью само-диагнозов, естественная лихорадка — состояние, когда радуется лихо — упрятано в тень определений... Фёдор Михайлович предельно точен: в рефлексии над иллюзиями смыслов невозможно покаяние сердца. Невозможен выход в нерефлексирующую любовь.

Так в сне о клячонке мужики, обращённые в прошлое — образ мертвящих ожиданий ума, свойственных только человеку, начиная с Каина — требуют, чтобы лошадка (живое творение), как прежде, пошла вскачь. А не идёт — так они секут её по глазам. Чтобы не видела больше, чем развёрнутоголовые они.

Да, в клетке рефлексий можно растерять семью и друзей, можно возненавидеть и даже пресечь жизнь (а в таком желании Родион признается Дуне), но нельзя вернуться к жизни. Здесь, как ни крепись, а придётся умереть для прошлого, припасть к земле, «полюбить снова жизнь от самого грунта». Придётся раскаяться не в деяниях прошлого — в привязке отживших мыслей к настоящему будущему.

Здесь станет ясна глубина воздействия, которое вложил Достоевский в образ Порфирия Петровича. Именно следователь, заставивший сначала Родиона остудить идею до определений, загнавший ум его в беличье колесо смыслов, выведет затем к бессловесной правде. «Вас, может, Бог на этом и ждал. Да и не навек она, цепь-то», — скажет он. Скажет — и поднимет над рефлексией в область, откуда виден путь целиком. «Станьте солнцем», — прибавит он в объяснение.

Родион не раскается «в бытовом смысле». Да в этом и не было бы смысла. Он будет думать об идее — и «ожесточённая совесть его не найдёт никакой особенно ужасной вины в его прошедшем, кроме разве простого промаху, который со всяким мог случиться». Промах — единственное живое слово в предложении. Единственное, которое сливает жизнь воедино, не отделяя прошлое от вечного. Он будет думать — и мужички будут так же ненавидеть его, как, рефлексируя, ненавидел себя он сам. Лишь соприкоснувшись с вечностью — «до Авраама и стад его», — и с любовью вечной Сонечки, пока мир стоит, Родион переменит жизнь. Лишь здесь начнётся новая история, «история постепенного обновления человека, история постепенного перерождения его, постепенного перехода из одного мира в другой, знакомства с новою, доселе совершенно неведомою действительностью».

Нищета толкает людей на многие глупости, порождает больную веру в больные идеи. Вот и идея о преступлении во благо общества была порождена отнюдь не глупостью, а нищетой Раскольникова. И он, потерявшись в своей нищете, начинает слепо верить и убеждаться в собственной идее вседозволенности во имя благородных целей.

С самых первых строк романа мы видим, что его мучает совесть, хотя преступление ещё не совершено. Он убеждает себя, что мерзкая это мысль — убивать противную жадную до денег старушенцию, но при этом настолько верит в свою теорию о том, что можно ради великой цели переступать даже через жизни, что ищет (и находит!) везде знаки, мол, Вселенная благоволит совершить деяние кабы оно на благо. В результате, в ослеплении, он не видит иного шанса, как все же убить старушку, но при этом делает это весьма неаккуратно и суматошно, убив также ни в чем неповинную сестру ее Лизавету, ведь тот самый момент, подаренный во имя всеобщего благополучия, упустить никак нельзя. После совершения убийства он как бы испытывает свою идею на прочность специально провоцируя и нарываясь на то, чтобы его заподозрили.

Слепая вера Родиона в идею внушает ужас, когда задумываешься о том, сколько людей верят в эту самую извращённую идею избранности и вседозволенности. Бедняка-студента эта теория довела до каторги, власть имущие же развязывают в одержимости этой идеи целые войны.

Сонечка Мармеладова же пала жертвой той же идеи, как и Родион, — она идёт на блуд, чтобы помочь своей семье. Поступление евангельскими заповедями во имя доброго дела. Поэтому-то их так плотно обвила нить взаимопонимания с самой первой встречи. Но так как в случае Сонечки преступление скорее принимает вид самопожертвования, нежели оправдания вседозволенности, как это у Родиона, то как раз Соня и является спасительницей Раскольникова, которая воскрешает запутавшегося молодого человека и зачитывает ему Евангелие, разбивая теорию героя.

Петербург же в романе предстает городом таким же больным, как больны души его героев. Тот самый Петербург Достоевского с его чарующим отчаянием. Самой ёмкой, пожалуй, будет цитата:

Большую часть произведений Достоевского я читала ещё по пресловутой школьной программе на уроках литературы, будучи школьницей с не особо развитым уровнем эмпатии. Поэтому сейчас, уже во взрослом возрасте, стараюсь перечитывать произведения, когда-то насильно впихнутые школьными учителями в мою ещё ничего не понимающую детскую голову.

Перечитывание раскрывает произведения совершенно по-новому. Настолько по-новому, что можно сказать, что школа не считается — "Преступление и наказание" до этого я не читала. И вот мне заново открылся откровенный глубокий мир одержимости, переживаний, страданий и стенаний Родиона Раскольникова.

Помнится, в подростковом возрасте, когда хочется скорее быстрой смены кадров и экшена, Достоевский, со своей манерой длинных описаний, представляется чтивом весьма нудным. Сейчас же я с таким восторгом читала каждую строку, живо и досконально представляя каждую мелочь и деталь.

Убийство — преступление — занимает-то на самом деле весьма опосредованное место в романе. Ровно как и ссылка героя в Сибирь — наказание — играет совсем незначительную роль. Однако из школы мы выносим знание, что "Роман о том, как студент старуху топором зарезал, не выдержал мук совести и сдался".

Я никогда не была поклонницей Достоевского.
но если мое знакомство началось с "Идиота", оно бы на нем и закончилось бы.

Я люблю, когда в произведении есть смысл и когда меня книга чему-то учит.
Вот я закончила слушать аудиокнигу (с болью, сопротивлением и отторжением....) и задумалась - чему же она меня научила?

Ничему. Вот прямо вообще

Может я все же не достигла своим мозгом вершин Достоевского?

может, я не спорю.

Но мнение мое на данный момент такое:
1. Герои отвратительные все. Поголовно все плоские, пустые и глупые
2. Мотивация ни одного героя мне не ясна. Обоснований никаким действиям я найти не могу.
3. Развития сюжета нет. все произведение мы топтались на месте. если бы в финале не было такой точки, мы ещё долго бы могли топтаться.
4. количество героев огромное. по сути 75% лиц не играют никакой роли вообще.
5. здесь такое количество диалогов, что иногда теряешься в пространстве...

Я была готова бросить эту книгу после исповеди Ипполита, который всегда выползал со своими монологами на три часа. Но взяла себя на "слабо". и выиграла эту битву у себя же. сама, к слову, и проиграла.

проиграла, потому что "Идиот" для меня стал тратой времени.

конечно, поклонники Достоевского меня не поддержат.

однако, я ожидала бо́льшего.

У меня есть правило – читать по роману Федора Михайловича в год. В этом году решил наконец прочитать его дебют и был до крайности поражен тем, насколько это мощный и новаторский для середины 40-х годов XIX века текст. Я вполне понимаю Виссариона Белинского, которого роман несколько раз перевернул и заставил бегать с криками о новом Гоголе.

Если кто не в курсе, то "Бедные люди" – роман в письмах, которые пишут друг другу очень бедный чиновник Макар Девушкин и девушка-сирота Варвара Доброселова. Девушкину нравится заботиться о Доброселовой, а Доброселова сдержанно его помощь принимает. Попутно в письмах они рассказывают свои биографии, а финал конечно же грустный (хотя с точки зрения Вареньки еще как посмотреть). Казалось бы, что тут может быть шокирующего и новаторского, если после "Страданий юного Вертера" Иоганна Гете романы в письмах кто только не писал? А оно есть.

Во-первых, совсем молодой Достоевский просто из ничего изобрел прием потока сознания, который войдет в моду только в следующем веке. Для этого автору и нужен формат романа в письмах: он взял простодушного персонажа и позволил ему записывать все, что приходит в голову, вместо того, чтобы стройно, связно и образованно излагать свое послание адресату. Девушкин постоянно путается в мыслях, сбивается с одной темы на другую, не может подобрать слова, повторяет одни и те же выражения, регулярно пишет только о своих эмоциях – это точно книга первой половины XIX века? Благодаря этому приему автор добивается более точной, натуральной передачи душевных движений, но вместе с тем еще и модернизирует сам подход художественной литературы к изображению внутреннего мира: не надо рассказывать, что чувствует и думает персонаж – вот они, его мысли и чувства, все на бумаге, в том порядке, в котором он их воспроизводит в процессе письма.

Я думаю, уже одного этого было бы достаточно, чтобы порядком поразиться осенью 1845 года. Но Достоевский на этом не останавливается, и добавляет в книгу – другие книги. В одном из писем Девушкин, будучи очень бедным чиновником, на полном серьезе разбирает образы очень бедных чиновников в "Станционном смотрителе" Александра Пушкина и "Шинели" Николая Гоголя – разумеется, в том же режиме сбивчивого, косноязычного потока сознания. То есть персонаж Достоевского критикует персонажа Гоголя и одобряет персонажа Пушкина, двойником которых он является. Это что, метапроза какая-то началась уже? В ту же степь – письмо, где Девушкин выписывает куски из понравившегося ему исторического романа, выполненные Достоевским в пародийно-сатирическом ключе, чтобы показать, на фоне какого мусора так блистали те же Пушкин и Гоголь. Литература о литературе!

Сами по себе Девушкин и Варенька – это обыгрывание гетевских Вертера и Лотты, только в радикально сниженном ключе: персонажи попали в самый-самый социальный низ Санкт-Петербурга, живут нищетой и страдают не от высоких чувств, а от того, что обувь развалилась, починить не на что, а как появляются деньги, они внезапно уходят на запой. А я думал, такой способ работы с интертекстом только в модерне придумали (а молодого Достоевского не предупредили). Также автор свободно работает с формой и спокойно вставляет в череду писем другой формат – дневник Вареньки о жизни в деревне. Микс документов, запечатлевающих мышление персонажей, тоже вещь для первой половины XIX века необычная.

Мне кажется, тогда "Бедные люди" читались примерно как "Улисс" Джеймса Джойса 80 лет спустя. И я ничуть не удивлен, что 150-страничный роман обвиняли в избыточности (в том числе Белинский, когда его отпустило) – с непривычки все эти спотыкания Макара Девушкина на ровном месте, явно затянутые письма (Макар таким образом продлевает себе удовольствие заочного общения с Варенькой) и внезапные вставки внесюжетных элементов читать и правда должно быть тяжело. Как хорошо, что я долго качался экспериментальным модерном и постмодерном и смог по достоинству оценить эту необычайную, опередившую время книгу. Буду перечитывать неоднократно.