Цитаты из книги Избранное

От работы можно убежать, но скрыться от нее нельзя.

Когда делаешь первые шаги в литературе, тебя не замечают. Это счастливый удел начинающих.

Вы, допустим, убеждены в том,что у автора значительно больше,чем можно понять при первом чтении; но если это и так, то писатель все же не должен что-то объяснять или составлять путеводитель по трудным местам своей работы.

Газетная работа не повредит молодому писателю и даже может помочь ему, если он вовремя оставит ее.

Меня не огорчало, что книга получается трагическая, так как считал, что жизнь - это вообще трагедия, исход которого предрешен.

Несмотря на любую цензуру, народ в конце концов всегда узнает правду, потому что много народу было на войне.

Да и нельзя же говорить о себе, что ты храбр: во-первых, все решат, что ты врун, а во-вторых, если уж человек в чем-то действительно силен, так он обычно в этом вопросе весьма скромен.

Для серьезного автора единственными соперниками являются те писатели прошлого, которых он признает.

Вымысел - замечательнейшая штука, но нельзя выдумывать то, что не может произойти на самом деле...

Кроме того, как художник, ты знаешь, что писатель волен сам выбирать себе тему и критиковать его следует лишь за то, как он сумел ее раскрыть.

А что Вы можете сказать о нем теперь, когда его уже нет?

Кино все портит. Равно как и разговоры. Вот почему о войне сложилось неправильное впечатление. Слишком много болтовни.

Даннинг лежал в постели, худой, как скелет, и в конце концов, несомненно, мог бы умереть от истощения, однако сейчас мне удалось убедить Эзру, что очень немногие умирающие говорят на смертном одре так красиво и гладко, и тем более я не слышал, чтобы кто-нибудь умирал, разговаривая терцинами, – даже самому Данте это вряд ли удалось бы. Эзра сказал, что Даннинг вовсе не говорит терцинами, а я сказал, что, возможно, мне чудятся терцины, потому что, когда за мной пришли, я спал.

Всю жизнь мне приходилось выслушивать жалобы. Оказалось, что я могу не прекращать работу – он мешал мне не больше любого другого шума и, уж во всяком случае, меньше, чем Эзра, когда он учился играть на фаготе.

Я всегда избегал смотреть на Форда и старался пореже дышать, находясь с ним в одной комнате, но сейчас мы сидели на воздухе, и ветер гнал опавшие листья по тротуару от меня к нему, так что я внимательно посмотрел на него, пожалел об этом и стал смотреть на бульвар

Она рассердилась на Эзру Паунда за то, что он слишком поспешно сел на маленький, хрупкий и, наверно, довольно неудобный стул (возможно, даже нарочно ему подставленный) и тот не то треснул, не то рассыпался. А то, что он был большой поэт, мягкий к благородный человек и, несомненно, сумел бы усидеть на обыкновенном стуле, во внимание принято не было. Причины ее неприязни к Эзре, излагавшиеся с великим и злобным Искусством, были придуманы много лет спустя.

Когда что-то заканчивается в жизни, будь то плохое или хорошее, остаётся пустота. Но пустота, оставшаяся после плохого, заполняется сама собой. Пустоту же после хорошего можно заполнить, только отыскав что-то получше.

- Ай! - произнес старик слово, не имеющее смысла, скорее звук, который невольно издает человек, чувствуя, как гвоздь, пронзив его ладонь, входит в дерево.

Но тогда мы вовсе не считали себя бедными. Не признавали этого. Мы считали себя людьми высокого полёта <...>