Правовед П. Н. Якоби и его семья. Воспоминания

Жизнь жестоко посмеялась над этой идеализацией русского народа. Чуть только грянул бунт 1917 года, запылали усадьбы и начались неописуемые никакими красками крестьянские погромы, в которых гибли лучшие очаги культуры, племенной скот, насаждения, парники, редчайшие библиотеки, картины первейших мастеров, шедевры архитектурного творчества, и все довершали неслыханные по жестокости убийства. В Министерстве юстиции уже в самом начале революции из местных донесений накопились два обширные тома: дела о российских погромах 1917 г. Если большевики не уничтожили эту кровавую летопись, то потомки ужаснутся тем зверствам, которые совершил наш богоносец, и притом во время кровопролитнейшей войны с внешним врагом.

С полагавшейся нам приветливой улыбкой вошла я в палату. Обычно нас всех встречали спокойные, довольные лица. Солдаты терпеливо относились к своей судьбе; дело тут было не в геройстве, а в том, что каждый чувствовал, что война не личное, а общее дело. Но когда я вошла, никто меня даже не заметил. Палата гудела от злых, возмущенных голосов: все требовали отправки домой, грозили доктору, что
выбьют окна, выломают двери, если их не назначат на выписку и не дадут путевок домой. Старшая сестра
объявила, что все назначенные на выписку отправятся на комиссию после обеда. Палата несколько успокоилась. Но ненадолго. Принесли обед, все еще обильный благодаря дворцовым запасам. Солдатам уже ничем нельзя было угодить, они подняли возмущенный крик: “Лапша... Не будем мы есть эту мокротину-лапшу! Щей подай, да пожирнее. Ступай вон с твоей лапшой!” — кричали они на дежурного санитара, нерешительно стоявшего с миской в руках. Он исчез. Потом появился с блюдом превосходных мясных
котлет. Его обступили и тут же подняли озорной крик: “Каклеты... беззубым старухам подавай каклеты! Мяса давай, цельным куском, чтобы видно было... Чего там в каклеты наложено? Может, кошек повар нарубил... Ребята, вали каклеты в окно!” Соседняя палата отправила лапшу в уборную. Наша — покидала котлеты в
окно, но кто-то все же хотел их съесть, и завязалась драка костылями. Солдаты из дружных товарищей превратились в дикую орду. Казалось, в них засела злая сила, они готовы были на любое безобразие себе же во вред, ведь многие были еще серьезно больны. Магическое слово “революция” ран не вылечивало.

Они были одни. Их никто не сопровождал. И “ходячие” раненые быстро их обступили: “А у нас новая сестрица!” Посыпались вопросы княжон: давно ли я здесь, откуда? Я сделала поклон и почувствовала себя дура дурой. Но раненые просто на все смотрели, все объяснили: рассказали, что со вчерашнего дня и что я еще “капилляр”. — “Значит, как и мы, еще не присутствовала на операции”, — обрадовались княжны.

После обхода палат они часто возвращались в нашу, к большому удовольствию раненых, чтобы поговорить со мной. Они устраивались на табурете, я садилась на постель в ногах какого-нибудь раненого. “Ходячие” нас обступал и слушали, не проронив ни слова. Княжны всем интересовались. Я им рассказывала о своем участии в археологических раскопках, о том особом ощущении, когда начинаешь рыть лопатой курган, потом меня-
ешь лопату на совок и роешь все осторожнее, все медленнее... Когда чувствуешь, что совок задел что-то твердое, бросаешь его в сторону, разрыхляешь землю ножом, руками ее выгребаешь, просеиваешь сквозь пальцы, чтобы случайно не выбросить какой-нибудь крохотный кусочек древности. Наконец попадется
первый предмет: “Вы себе не можете представить, ваши высочества, какое это прелестное ощущение, когда держишь в руках какой-нибудь предмет доисторической культуры, будь это всего лишь глиняный черепок с черными волнистыми линиями!” Палата слушала затаив дыхание. Я рассказывала им о своих занятиях в консерватории, о музыке, о моих любимых композиторах-романтиках, о Вагнере... “Да, — слышала я от княжон, — мама тоже очень любит играть Вагнера. До войны она часто по вечерам играла в четыре руки
с Аней (Вырубовой)”. И правда, когда я впоследствии работала в Александровском дворце, я видела на этажерках в угловой гостиной много сочинений Вагнера, партитур его опер для фортепиано и голоса.

То лето было особенно хорошее и веселое. Собралось много молодежи. Играли в теннис, гуляли компаниями по берегу моря, любовались закатами ... По вечерам музыка матери собирала к нам на балконе и в саду много слушателей. Иногда приезжал гостить товарищ брата, знакомый виолончелист, с какими-нибудь музыкальными для нас новинками вроде сонаты Рахманинова или Брамса ... Дышалось легко, беззаботно, молодо... И вдруг — слухи о войне. Все всполошились. Убийство в Сараево эрцгерцога австрийского Фердинанда было как разорвавшаяся бомба. .. Вчера еще безусые мальчики в гимнастерках, мечтающие о
первом офицерском чине, сегодня уже бравые воины, готовые положить свою жизнь за родину. Их отпустили на три дня, затем они должны были явиться в свои полки. Эти три дня прошли в сплошной кутерьме: теннис, прогулки ватагой и вдвоем по любимым местам, пение хором на опушке “русского” леса, заверения,
уверения, рукопожатия и вздохи... Мне особенно грустно было расставаться с моим партнером по теннису, новоиспеченным семеновцем, а также с моим верным бальным кавалером, юнкером Николаевского училища, теперь драгуном, который очень лихо откалывал мазурку. Молодежь никогда так не отплясывала, как в последний вечер. Это был последний меррекюльский бал в нашей жизни, а для многих из новопроизведенных это был вообще их последний бал — они полегли в первом бою.

«Самая развернутая акция террора произошла в ночь с 13 на 14 июня; в Риге, Ревеле (Тарту), Ковно (Каунасе), по всем городам и местечкам Балтии. Как раз 14 июня того года мне исполнилось десять лет — больше не ребенок! Но событие это сразу отошло на задний план: с раннего утра начались тревожные звонки: «У вас все дома? А у нас, знаете, уехали сестра с мужем...» Вышли мы с мамой на улицу: перед многими домами стоят грузовики, помеченные, помню, косыми белыми полосами, а в кузове целыми семьями, с растерянным видом, под открытым небом сидят люди на своих узлах с наскоро сложенными пожитками — на сборы давалось полчаса».

Я — «враг народа». Да, я — враг
Всего, что низменно, бесчестно,
Того, кому во имя благ
Дружить с предателями лестно.
Я враг тому, кто грабит, жжет,
Кто мать- отчизну продает,
И алчет краденого злата.
Я враг тому, кто нагло лжет,
Кто лицемерит и клевещет,
В тылу насилием живет,
Пред неприятелем трепещет.
Я враг тому, в ком совесть спит,
В ком нет возвышенного чувства,
Кто самосуд толпой чинит,
В ком правды нет, кто чужд искусства,
Враждебен честному труду,
Свободы истинной — препона...
Пусть я объявлен вне закона,
К ним на поклон я не пойду!