Der Tod in Venedig

Томимый духовной жаждой писатель, пребывающий в творческом кризисе, отправляется в Венецию, где томится жаждой совсем иного рода.

Повесть написана в 1912 году, поэтому будет не слишком смелым предположить, что предчувствие скорого начала большой бойни уже прочно укоренилось в сознании европейской интеллектуальной элиты.
Манн живописно и с иронией описывает состояние упадка и нравственного кризиса характерного для предвоенной Европы. Венеция древний город, знавший времена величия, сейчас поражен скверной разложения, в нем пахнет гнилью, в него исподволь, незаметно проникает смертельная зараза, которую предпочитают не замечать, проводя время в беспечной праздности. Состояние Венеции можно экстраполировать на состояние всей Европы.
Как писал классик:
В Европе холодно. В Италии темно.
Власть отвратительна, как руки брадобрея.
О, если б распахнуть, да как нельзя скорее,
На Адриатику широкое окно.
Только вот с Адриатики дует сирокко, от которого трудно дышать, и мутит, и пахнет гнилью.

Выход из духовного тупика герой повести пытается найти в сфере эстетической. Эстетика как область философии оперирует категориями прекрасного и безобразного. И, в соответствии, с общим направлением повествования герой стремительно скатывается от прекрасного к безобразному. Здесь, Манн, поддерживая свое реноме высокоинтеллектуального автора, отсылает читателя к античной трагедии и к античной культуре в целом, где отношения подобные описанным в книге были в порядке вещей.

В целом, ироничное повествование о том, что стремление к прекрасному может принимать не вполне конвенциональные формы.

Практически только начав читать этот рассказ, я сразу вспомнил рассказ Дафны дю Морье «Ганимед» . Даже, поскольку Ганимеда прочитал раньше, заподозрил Томаса Манна в плагиате. Но на самом-то деле в плагиате стоило бы обвинить Дафну Джеральдовну. Сами посудите, в обоих случаях дело происходит в Венеции, в обоих случаях немолодой человек творческой профессии запал на красивого юношу, в обоих случаях автор говорит что профессия делает человека уязвимым для таких запретных и богопротивных чувств, в обоих случаях развязка сюжета - смерть.
Но, Томас Манн, как более матерый классик, оказался более злободневным. Все дело в фоне, на котором разворачивается трагедия. В Венеции разгулялся мор. Власти города какое-то время скрывали это и туристы ни чем не подозревали. Но когда количество умерших стало резко расти и на улицах стали обнаруживать труппы, скрывать больше было уже нельзя. Писатель Ашенбах, главный герой, как и Зевс Ганимеда, как и главный герой «Ганимеда» своего возлюбленного, наверняка пришил бы. Уже преследовал со стекающей от вожделения слюной, да сам помер от того самого мора.
Честно говоря, после возвышенной эпопеи «Иосиф и его братья» я не ожидал от Томаса Манна, что и он тоже уделит свой талант теме гомосексуализма. Был неприятно удивлен. Также неприятно было лишний раз отметить, как же в этой просвещенной Европе «любят» русских. Семейство русских туристов выписано немцем Томасом Манном как неизбежное зло в турбизнесе. Конечно свиньи, но с деньгами. И это при том, что с больной головы на здоровую перебрасывают этот стереотип. Как некоторые русские утверждают, знаменитые «родственники», немцы, наши, типа, самые доброжелатели в Европе. Этот рассказ был написан в 1911 году, когда еще даже первой мировой войны не началось.

Томас Манн "Смерть в Венеции":

Читая Томаса Манна, кажется, что ты совсем не знаешь немецкого языка. В его новеллах такая богатая фразовая гамма, что не получается понимать ее буквально. Надо не просто читать эти витиеватые сложноподчиненные предложения, надо умудриться прочувствовать этот текст, прожить его вместе с главным героем Густавом фон Ашенбахом, который приехал в Италию (ох, снова эта Италия!), чтобы развеяться и осмыслить свое предназначение в жизни.

И тут все только началось! Как говорится, пять состояний Густава фон Ашенбаха! Фи, как же так, бывают же люди, которые как флюгера часто меняют мнения и суждения о своем предназначении в жизни! Неужели надо быть именно человеком искусства, чтобы метаться и принимать свои бредовые, неожиданные мысли как должное? Вот именно так он впервые увидел польского мальчика Тадзио и начал его обожествлять...

И вот уже ход действия как бы растворяется в рассуждениях о смысле культуры вообще и эстетики в культуре в частности. Наш главный герой принимает свои новые состояния как должное и пытается жить дальше. Но дальше - новые потрясения, новые отождествления, новые страсти, которые поглощают героя в ту самую неустранимую и мрачную пучину...

При чтении мне почему-то вспомнились те самые германские "Страдания юного Вертера", поступки главного героя на последних страницах новеллы чем-то напомнили мне композитора (и зовут его также!) Густава Малера, между строк находились и ссылки на Ницше. Тут вы встретите также описания платонической любви из греческого античного времени. Манн лавирует на гранях, между душой и телом, между искусством и бюргерской непробудностью, между стремлением к жизни и стремлением к смерти. Такое напряжение чувствуется до последней страницы. Крут, однако, Томас Манн! А меня он оставил в очередной раз в одиночестве с моими еще не сформированными до конца мыслями. Одно я умом понял - Манн показал нам западноевропейский уровень культуры и искусства конца девятнадцатого - начала двадцатого века и их метания и поиски.

Знакомство с Томасом Манном выдалось откровенно неудачным. Видимо, я нашла еще один образец классической литературы, который нравится всем, кроме меня.
-Новелла короткая. Но создается ощущение, что автор поигрался с пятым измерением, и умудрился запихнуть в этот объем всю "Войну и мир". Читается очень долго, тягомотно и нудно. При этом сюжета гораздо меньше чем текста. Все события можно пересказать максимально подробно и сухо в паре строк.
-Не понимаю, зачем автор хотел рассказать нам то, что рассказал. Новостная сводка в газете "Сплетник": В возрасте пятидесяти лет не знающий чем еще занять себя пенсионер решил удариться в педофелию. Помер.
Ни глубины, ни личности я за всем этим не обнаружила. Разве что ощутила общую атмосферу абстрактного упадка и загнивания, но тоже какую-то бесцельную и необоснованную.
Стоит признать, что во многом злую шутку со мной сыграл авторский стиль.

Возбужденный дневным трудом (тяжким, опасным и как раз теперь потребовавшим от него максимальной тщательности, осмотрительности, проникновения и точности воли), писатель и после обеда не в силах был приостановить в себе работу продуцирующего механизма, того «totus animi continuus», в котором, по словам Цицерона, заключается сущность красноречия; спасительный дневной сон, остро необходимый при все возраставшем упадке его сил, не шел к нему.

Ненавижу продираться через тексты, когда на одно словосочетание накладывается несколько усложнений с дополнениями, и к концу фразы ты забываешь, с чего эта фраза началась.
Возможно, до подобных произведений я еще литературно "не доросла", но, если честно, не очень-то и хочется.

Тот случай, когда прочитав новеллу, впадаешь в легкий ступор.
Всё твое существо с одной стороны противится сюжету, ибо мысль о пятидесятилетнем писателе, преследующем десятилетнего мальчика, сама по себе отвратительна, но с другой стороны внутренний эстет наслаждается авторским слогом, размышлениями о вечной красоте, ускользающем времени, гнилостном воздухе Венеции, философских фантазиях о беседах Сократа и Федра...
Это можно сравнить с тем как закоренелый алкоголик с циррозом печени в уютном кафе с видом на море наслаждается бокалом Petrus Pomerol, светом, нежным бризом, отдаленным криком чаек... Один нюанс, рядом с ним его малолетний внук, и дедушка рассказывает ему с восторгом о свой бурной молодости.

Нет, это не немецкая "Лолита". Манн осуждает своего героя, но как-то деликатно, сочувствуя и понимая. Невозможно устоять пред ангельской красотой, но нечистая жажда убивает.
Начало двадцатого века и законы жанра требуют определенного финала этой истории, что автор честно и сделал, как обычно изящно, вызвав споры современников и их потомков.

Совсем небольшое произведение модернизма, но, как и положено, очень насыщенное. Ни строчки впустую. Такое ощущение, что автор боялся, что эта новелла - все, что останется из его творческого наследия, и попытался вложить в нее все, что мог.
Кстати, насколько я помню, литературоведы отличают новеллу по неожиданной развязке или сюжетному повороту, переворачивающему всё на 180 градусов. Но, даже если бы я не знала сюжет из лекций по зарубежке (после чего и решила прочесть "Смерть в Венеции"), я бы, наверное, все равно с самого начала поняла бы, чем закончится.
Здесь есть все - философия творчества, загадочность, рассуждения о природе красоты (для меня перекличка с Уайлдом), исступленная, сумасшедшая одержимость, принятая за любовь - и, конечно, роскошный образ жестокой, удушающей Венеции. Для меня, пожалуй, было немного слишком насыщенно, но это действительно то, чего я хотела от этого произведения.

эта грустная вещь о любви, красоте, болезни и смерти в Венеции странным образом совпала с нынешней питерской мокрой и серой погодой, когда пусть не гондолы, но катера везут своих пассажиров сквозь морось и морок мимо тропинок, пройденных ногами героев Достоевского и Пушкина, и мой город тоже кажется туристической обманкой тем, кто не знает его сути...
Конечно же, Густав фон Ашенбах умер счастливым... Он не захотел и не смог пережить разлуку со своей любовью, он умер, испытав то, от чего так долго, всю свою правильную жизнь, отказывался... и он прошел мимо возможности счастья и жизни, наверное, просто потому, что ему пришла пора уходить...

Наверное никогда не смогу полностью связно передать словами того,что думаю об этой книге.

Откинувшись назад,безвольно свесив руки,подавленный-мороз то и дело пробегал у него по коже,-он шептал извечную формулу желания,презренную,немыслимую здесь,абсурдную,смешную и всё же священную:"Я люблю тебя!".

О,как меня зацепила эта фраза. Наверное,каждый,кто любил в своей жизни,пребывал в таком состоянии. И конечно,печально говорить эти слова в никуда,зная,что тот,кому они предназначены,их не услышит. Осознавать,что вам не быть вместе,и опять бежать за объектом свой любви,страсти,одержимости,преследуя его,используя любую возможность для того,чтобы увидеть его вновь.

В очередной раз убедилась,что не хочу жить до старости.
Не хочу существовать несколько десятилетий с полнейшим разочарованием во всём,вспоминая молодость,сожалея о когда-то не сделанных вещах. И уж конечно не хочу на старости лет испытать то,что испытал Густав Фон Ашенбах: такую сильную любовь к тому,с кем быть невозможно. Это было бы слишком мучительно для меня.
Но тем не менее,я считаю,что у Ашенбаха был в чём-то по -своему прекрасный конец. Он прожил интереснейшую и насыщенную жизнь,разочаровался в ней,и тут юный Тадзио покоряет сердце давно безразличного ко всему старика.
Столько мыслей в голове,а что написать и не знаю. Прекрасно это,умереть со столь сильным чувством в сердце,перевернувшим под конец жизненного пути весь твой бессмысленный мир. Прекрасно и печально. Прекрасно это,когда твой последний взгляд был обращен на столь любимого и желанного человека. Пусть незнакомого,но любимого.
Нет отношений страннее и щекотливее,чем отношения людей,знающих друг друга только зрительно,это действительно так.