Е. А. Баратынский. Стихотворения. Поэмы

ЗАПУСТЕНИЕ

Я посетил тебя, пленительная сень, Не в дни веселые живительного Мая, Когда, зелеными ветвями помавая, Манишь ты путника в свою густую тень; Когда ты веешь ароматом Тобою бережно взлелеянных цветов: Под очарованный твой кров Замедлил я моим возвратом. В осенней наготе стояли дерева И неприветливо чернели; Хрустела под ногой замерзлая трава, И листья мертвые волнуяся шумели! С прохладой резкою дышал В лицо мне запах увяданья; Но не весеннего убранства я искал, А прошлых лет воспоминанья. Душой задумчивый, медлительно я шел С годов младенческих знакомыми тропами; Художник опытный их некогда провел. Увы, рука его изглажена годами! Стези заглохшие, мечтаешь, пешеход Случайно протоптал. Сошел я в дол заветный, Дол, первых дум моих лелеятель приветный! Пруда знакомого искал красивых вод, Искал прыгучих вод мне памятной каскады: Там, думал я, к душе моей Толпою полетят виденья прежних дней... Вотще! лишенные хранительной преграды, Далече воды утекли, Их ложе поросло травою, Приют хозяйственный в нем улья обрели, И легкая тропа исчезла предо мною. Ни в чем знакомого мой взор не обретал! Но вот, попрежнему, лесистым косогором, Дорожка смелая ведет меня... обвал Вдруг поглотил ее... Я стал И глубь нежданную измерил грустным взоро С недоумением искал другой тропы. Иду я: где беседка тлеет, И в прахе перед ней лежат ее столпы, Где остов мостика дряхлеет. И ты, величественный грот, Тяжело-каменный, постигнут разрушеньем И угрожаешь уж паденьем, Бывало, в летний зной прохлады полный свод! Что ж? пусть минувшее минуло сном летучим! Еще прекрасен ты, заглохший Элизей. И обаянием могучим Исполнен для души моей. Тот не был мыслию, тот не был сердцем хладен, Кто безымянной неги жаден, Их своенравный бег тропам сим указал, Кто, преклоняя слух к таинственному шуму Сих кленов, сих дубов, в душе своей питал Ему сочувственную думу. Давно кругом меня о нем умолкнул слух, Прияла прах его далекая могила, Мне память образа его не сохранила, Но здесь еще живет его доступный дух; Здесь, друг мечтанья и природы, Я познаю его вполне: Он вдохновением волнуется во мне, Он славить мне велит леса, долины, воды; Он убедительно пророчит мне страну, Где я наследую несрочную весну, Где разрушения следов я не примечу, Где в сладостной сени невянущих дубров, У нескудеющих ручьев, Я тень священную мне встречу.

ДЯДЬКЕ-ИТАЛЬЯНЦУ

Беглец Италии, Жьячинто, дядька мой, Янтарный виноград, лимон ее златой Тревожно бросивший, корыстью уязвленный, И в край, суровый край, снегами покровенный, Приставший с выбором загадочных картин, Где что-то различал и видел ты один! Прости наш здравый смысл: прости мы та из наций Где брату вашему всех меньше спекуляций: Никто их не купил. Вздохнув, оставил ты В глушь севера тебя привлекшие мечты; Зато воскрес в тебе сей ум, на всё пригодной, Твой итальянский ум, и с нашим очень сходной! Ты счастлив был, когда тебе кое-что дал Почтенный, для тебя богатый генерал, Чтоб, в силу строгого с тобою договора, Имел я благодать нерусского надзора. Благодаря богов, с тобой за этим вслед Друг другу не были мы чужды двадцать лет.

Москва нас приняла, расставшихся с деревней. Ты был вожатый мой в столице нашей древней: Всех макаронщиков тогда узнал я в ней, Ментора моего полуденных друзей. Увы! оставив там могилу дорогую, Опять увидели мы вотчину степную, Где волею небес узнал я бытие, О сын Авзонии! для бурь, как ты свое; Но где, хотя вдали твоей отчизны знойной, Ты мирный кров обрел, а позже гроб спокойный.

Ты полюбил тебя призревшую семью — И, с жизнию ее сливая жизнь свою Ее событьями в глуши чужого края Былого своего преданья заглушая, Безропотно сносил морозы наших зим. В наш краткий летний жар тобою был любим Овраг под сению дубов прохладовейных. Участник наших слез и праздников семейных, В дни траура главой седой ты поникал; Но ускорял шаги и членами дрожал, Как в утро зимнее, порой, с пределов света, Питомца твоего, недавнего корнета, К коленам матери кибитка принесет, И скорбный взор ее минутно оживет.

Но что! радушному пределу благодарной, Нет! ты не забывал отчизны лучезарной! Везувий, Колизей, грот Капри, храм Петра, Имел ты на устах от утра до утра; Именовал ты нам и принцев и прелатов Земли, где зрел дивясь суворовских солдатов, Входящих, вопреки тех пламенных часов, Что, по твоим словам, со стогнов гонят псов, В густой пыли побед, в грозе небритых бород, Рядами стройными в классический твой город; Земли, где, год спустя, тебе предстал и он, Тогда Буонапарт, потом Наполеон, Минутный царь царей, но дивный Кондотьери, Уж зиждущий свои гигантские потери.

Скрывая власти глад, тогда морочил вас Он звонкой пустотой революцьонных фраз. Народ ему зажег приветственные плошки; Но ты, ты не забыл серебряные ложки, Которые, среди блестящих общих грез, Ты контрибуции назначенной принес: Едва ты узнику печальному британца Простил военную систему Корсиканца.

Что на твоем веку, то ль благо, то ли зло, Возникло при тебе — в преданье перешло. В Альпийских молниях приемлемый опалой. Свой ратоборный дух, на битвы не усталой, В картечи эпиграмм Суворов испустил. Злодей твой на скале пустынной опочил. Ты сам глаза сомкнул, когда мирские сети Уж поняли тобой взлелеянные дети; Когда, свидетели превратностей земли, Они глубокий взор уставить уж могли, Забвенья чуждые за жизненною чашей, На итальянский гроб в ограде церкви нашей,

А я, я, с памятью живых твоих речей — Увидел роскоши Италии твоей: Во славе солнечной Неаполь твой нагорной, В парах пурпуровых, и в зелени узорной, Неувядаемый; амфитеатр дворцов Над яркой пеленой лазоревых валов; И Цицеронов дом, и злачную пещеру, Священную поднесь Камены суеверу, Где спит великий прах властителя стихов, Того, кто в сей земле волканов и цветов, И ужасов, и нег взлелеял Эпопею, Где в мраке Тенара открыл он путь Энею, Явил его очам чудесный сад утех, Обитель сладкую теней блаженных тех, Что, крепки в опытах земного треволненья, Сподобились вкусить эфирных струй забвенья.

Неаполь! До него среди садов твоих Сердца мятежные отыскивали их. Сквозь занавес веков еще здесь помнят виллы, Приюты отдыхов и Мария и Силлы; И кто, бесчувственный среди твоих красот, Не жаждал в их раю обресть навес иль грот, Где б скрылся, не на час, как эти полубоги, Здесь Лету пившие, чтоб крепнуть для тревоги, Но чтоб незримо слить в безмыслии златом Сон неги сладостной с последним, вечным сном.

И в сей Италии, где всё — каскады, розы, Мелезы, тополи и даже эти лозы, Чей безыменный лист так преданно обник Давно из божества разжалованный лик, Потом с чела его повиснул полусонно, — Всё беззаботному блаженству благосклонно, Ужиться ты не мог! и, помня сладкий юг, Дух предал строгому дыханью наших вьюг, Не сетуя о том, что за пределы мира Он улететь бы мог на крылиях зефира!

О тайны душ! меж тем, как сумрачный поэт, Дитя Британии, влачивший столько лет По знойным берегам груди своей отравы, У миртов, у олив, у моря и у лавы, Молил рассеянья от думы роковой, Владеющей его измученной душой, Напрасно! (уст его, как древле уст Тантала, Струя желанная насмешливо бежала) — Мир сердцу твоему дал пасмурный навес Метелью полгода скрываемых небес, Отчизна тощих мхов, степей и древ иглистых! О, спи! Безгрезно спи в пределах наших льдистых! Лелей по своему твой подземельный сон Наш бурнодышущий, полночный аквилон, Не хуже веющий забвеньем и покоем, Чем вздохи южные с душистым их упоем!

Неаполь 1844