Заповедник

- Я брюки сняла, - объяснила Вера, - а жакет - постеснялась...
Осмыслить ее заявление у меня не хватило сил.

- Крыша дырявая.

• В хорошую погоду это незаметно. А дождей, вроде бы, не предвидится.
• И щели в полу.
• Сейчас еще ничего. А раньше через щели ко мне заходили бездомные собаки.
• Щели так и не заделаны.
• Зато я приручил собак...

Таня была загадочной женщиной. Я так мало знал о ней, что постоянно удивлялся. Любой факт ее жизни производил на меня впечатление сенсации.

За ее спиной я видел написанное мелом ругательство. Хула без адреса. Феномен чистого искусства.

Однажды Таня позвонила мне сама. По собственной инициативе. С учетом ее характера это была почти диверсия.

Марков ходил с фиолетовым абажуром на голове. А у меня был оторван левый рукав.
Логинов подошел к нам возле магазина и спрашивает:
— Как же это вы без рукава?
— Мне, — отвечаю, — стало жарко, и я его выбросил.

Таня продиктовала мне несколько казенных фраз. Я запомнил такую формулировку: «…Ребенок в количестве одного…»

Рассказывал ей о маленьком гениальном человеке, в котором так легко уживались Бог и дьявол. Который высоко парил, но стал жертвой обыкновенного земного чувства. Который создавал шедевры, а погиб героем второстепенной беллетристики. Дав Булгарину законный повод написать:

«Великий был человек, а пропал, как заяц…»

В Ленинграде к его сочинениям отнеслись прохладно. Стереотипы здесь были повыше. Полная бездарность не оплачивалась. Талант настораживал. Гениальность порождала ужас. Наиболее рентабельными казались — «явные литературные способности».

- Митя не звонил?

• Звонит иногда. У них с Галиной все очень плохо. Там югослав появился... Или венгр, не помню... Зовут - Ахилл...
• Может, древний грек?
• Нет, я помню, что из социалистического лагеря... Короче, Митя бесится. Злющий стал, вроде тебя. Крейна хотел избить...
• А тот?
• А Женя ему и говорит: "Митя, я не боюсь, потому что у тебя есть рога. И следовательно, ты - не хищник..." Их едва растащили.

- Ты почему не женишься, мерзавец?! Чего виляешь, мразь?!
"Если это моя совесть, - быстро подумал я, - то она весьма и весьма неприглядна..."

Виктория Альбертовна беседовала со мной, недоверчиво улыбаясь. К этому я уже начал привыкать. Все служители пушкинского культа были на удивление ревнивы. Пушкин был их коллективной собственностью, их обожаемым возлюбленным, их нежно лелеемым детищем. Всякое посягательство на эту личную святыню их раздражало. Они спешили убедиться в моем невежестве, цинизме и корыстолюбии.

- Что тебя удерживает? Эрмитаж, Нева, березы?

• Березы меня совершенно не волнуют.
• Так что же?
• Язык. На чужом языке мы теряем восемьдесят процентов своей личностти. Мы утрачиваем способность шутить, иронизировать. Одно это меня в ужас приводит.

- А ты похудел.

• Хожу много.
• Тебе идет.
• Кроме того, у меня довольно большие глаза...
• Ужасно глупый разговор, - сказала Таня.
• Вот и прекрасно. Хотелось бы достигнуть полного идиотизма. Купить аквариум с рыбками, пальму в деревянной бочке...
• Зачем тебе аквариум?
• А зачем мне пальма?

Я даже не спросил – где мы встретимся? Это не имело значения. Может быть, в раю. Потому что рай – это и есть место встречи. И больше ничего. Камера общего типа, где можно встретить близкого человека…

Взгляни на это прогрессивное человечество! На эти тупые рожи! На эти тени забытых предков!.. Живу здесь, как луч света в темном царстве… Эх, поработила бы нас американская военщина! Может, зажили бы, как люди, типа чехов…

«Имея деньги, так легко переносить нищету…»

Отрывок из книги: Довлатов, Сергей. «Заповедник.» iBooks.
Этот материал может быть защищен авторским правом.

– Полюбить такого, как вы, – опасно. И Натэлла почти болезненно толкнула меня коленом… Господи, думаю, здесь все ненормальные. Даже те, которые считают ненормальными всех остальных…
– Выпейте «Агдама», – говорю, – и успокойтесь. Я хочу отдохнуть и поработать. Опасности для вас не представляю…
– Это мы еще посмотрим, – истерически расхохоталась Натэлла.