Заповедник

— И утро тебе к лицу...

Доходили слухи о каких-то публикациях на Западе. Я старался об этом не думать. Ведь мне безразлично что делается на том свете.

- Как вы сюда попали? Ну, в эту компанию?
— Через бывшего мужа.
— Он что, художник?
— Не совсем… Подлецом оказался.

— А я говорю — нет!.. Нет — говорю я зарвавшимся империалистическим хищникам! Нет — вторят мне труженики уральского целлюлозно-бумажного комбината… Нет в жизни счастья, дорогие радиослушатели! Это говорю вам я — единственный уцелевший панфиловец… И то же самое говорил Заратустра…

Он все книжки читает. Читает, читает, а дураком помрет.

Друзья направились в микрорайон, жизнелюбивые, отталкивающие и воинственные, как сорняки…

Я думаю, любовь к березам торжествует за счет любви к человеку. И развивается как суррогат патриотизма…

- Кому нужны мои рассказы в городе Чикаго?
– А здесь кому они нужны? Официантке из «Лукоморья», которая даже меню не читает?
– Всем. Просто сейчас люди об этом не догадываются.
– Так будет всегда.
– Ошибаешься.

На турбазе за холмом играла радиола. В ясном небе пролетали галки. Под горой над болотом стелился туман. На зеленой траве серыми комьями лежали овцы. Я шел через поле к турбазе. На мокрых от росы ботинках желтел песок. Из рощи тянуло прохладой и дымом.

Другим водяра — праздник. А для меня — суровые будни...

Мысль о водке надвигалась как туча...

Вообще, шоферы экскурсионных автобусов сравнительно интеллигентны.

Что ты делаешь?! Хоть свет потуши!

Наверное, тысячу шнурков я разорвал в порыве страсти...

Десять лет мы женаты, а я все еще умираю от страха.

Я все думал, чем бы окна занавесить? Так, чтобы это выглядело легко и непринужденно...

Можно, думаю, шкаф придвинуть. Огляделся — нет шкафа...

Всю жизнь мечтал иметь парочку дрессированных золотых рыбок...

Слова — моя профессия.