Так она и проучилась до конца, ничего не поняв и не запомнив, как она сама со смехом рассказывала, зато там она встретила папу и полюбила его, в отличие от шнуров и розеток, на всю жизнь. На шестьдесят следующих лет.

А в 1934 году папа был молодой, языков не знал, а мама знала, и на ней было синее платье и красные бусы.

факультет мама выбрала ошибочно, по созвучию с физкультурой, так как к изучению физики она была решительно не готова, боялась лампочек, а про электрические шнуры и говорить не приходится

Литературно-богемная обстановка, в которой папа вырос, возымела на него ожидаемое воздействие: он не захотел для себя шумных застолий с пьяными актерами, возненавидел цыганское пение и ушел в иные сферы, а именно поступил на физфак, где и встретил маму, оказавшуюся там по чистому легкомыслию.

Просо насыпалось в розовую целлулоидную ванночку и всегда было закакано – и голубой попугай какал, и зеленый не отставал.

я твердо решила, что ни за что, ни за что не буду рабочим, не буду вставать и идти во тьму, брести в черной толпе, волочить низкие тележки на громыхающих колесиках. Не буду, и все. Не хочу! В жизни и без того предстояло немало неприятных событий и тяжелых испытаний.

Там живет собака Ясса, боксер. Она ест овсянку, и ничего. А когда ее взяли щенком, она была приучена хозяйкой есть клубнику и взбитые сливки. Вроде тебя, Мироныч! Но ее живо отучили. Правда, ее лет сорок уже нет на свете. А для меня она всегда тут.

В шкафу ящики с промасленными деталями от папиного мотоцикла, лежат с сорок восьмого года. Жанр – «очень хорошие, пусть лежат».

С точки зрения простого советского человека мы были зажравшиеся.

Ума у Клавсевны, слава богу, не было; он очень мешал бы ей в жизни

Жизнь ушла, и голос будущего поет для других

На четыре времени года раскладывается человеческая жизнь. Весна!!! Лето. Осень… Зима?

Господи, как страшен и враждебен мир, как сжалась посреди площади на ночном ветру бесприютная, неумелая душа! Кто же был так жесток, что вложил в меня любовь и ненависть, страх и тоску, жалость и стыд – а слов не дал: украл речь, запечатал рот, наложил железные засовы, выбросил ключи!

Что же ты такое, жизнь? Безмолвный театр китайских теней, цепь снов, лавка жулика? Или дар безответной любви – это и всё, что мне предназначено? А счастье-то? Какое такое счастье? Неблагодарный, ты жив, ты плачешь, любишь, рвёшься и падаешь, и тебе этого мало? Как?... Мало?! Ах, так, да? А больше ничего и нет.

Раздражённо размышлял Денисов об Австралии, рассеянно - о Лоре, невесте. Все уже было в общем-то, решено, и не сегодня-завтра он собирался стать её четвёртым мужем, не потому что, как говорится, от неё светло, а потому что с ней не надо света. При свете она говорила без умолку и что попало.

Жизнь вставала на цыпочки, удивлённо заглядывала в окно: почему Петерс спит, почему не выходит играть с ней в её жестокие игры? Но Петерс спал и спал, и жил сквозь сон.

На четыре времени года раскладывается человеческая жизнь. Весна!!! Лето. Осень... Зима?

Кроме бабушки, у него еще был дедушка; сначала он тихо лежал в углу на кресле, молчал и следил за Петерсом блестящими стеклянными глазами, потом его положили в столовой на стол, подержали так дня два и куда-то унесли. В этот день ели рисовую кашу.

Господи, как страшен и враждебен мир, как сжалась посреди площади на ночном ветру бесприютная, неумелая душа! Кто же был так жесток, что вложил в меня любовь и ненависть, страх и тоску, жалость и стыд - а слов не дал: украл речь, запечатал рот, наложил железные засовы, выбросил ключи!

Вечереет. Светлый воздух весь ушёл вверх и повис над домами; тёмный - вышел и встал в подворотнях, в подъездах, в провалах улиц. Час тоски для взрослых, тоски страха для детей.