Цитаты из книги His Dark Materials

«Может» – еще не значит «должен».

Неужели ей впрямь казалось, что без бога у жизни нет смысла, нет цели?

-Когда вы перестали верить в бога, вы перестали верить в добро и зло?

-Нет. Но я перестала верить в то, что существуют силы добра и зла вне нас.

Разве кому-нибудь станет лучше, если я сделаю себя несчастной? И я тут же ответила себе: нет. Никому от этого лучше не станет. Некому волноваться и осуждать, некому превозносить меня за то, что я такая хорошая и наказывать за дурные поступки

Разве кому-нибудь станет лучше, если я пойду прямиком к себе в гостиницу, прочту свои молитвы, признаюсь во всем священнику и пообещаю никогда больше не поддаваться соблазну?

Ты говорил, что я воин. Что я такой от природы и спорить с этим не следует. Но ты ошибался, отец. Я дрался, потому что это было необходимо. Я не волен выбирать природу, зато могу выбрать себе занятие по душе.

Выяснять под пыткой истину бесмысленно

-Что происходит, когда мы умираем?

Бальтамос с удивлением повернулся к нему. Барух сказал:

-Ну, есть мир мертвых. Где он и что там происходит, никому не известно. Мой дух благодаря Бальтамосу, туда не отправился. Я то,что было некогда духом Баруха. Мир мертвых мне неведом.

-Это каторжный лагерь,- сказал Бальтамос,- Властитель основал его на заре веков.

-Людям ничего не дается от рождения,- ответил Грумман,- Мы должны всему учиться сами.

- Ты будешь страдать!

-Я уже довольно страдала.

-Но тебе придется страдать гораздо больше. У нашей Церкви тысячелетний опыт. Мы можем длить твои страдания до бесконечности.

— Мы чувствуем холод, но не боимся его, потому что он нам не вредит. А если бы завернулись в тёплое, не чувствовали бы тогда других вещей — весёлого звона звёзд, музыки Авроры, а главное, не чувствовали бы кожей шелковистого света луны. Ради этого стоит мёрзнуть.

Брань на вороте не виснет.

Если живёшь много сотен лет, ты знаешь, что всякая возможность представится снова.

Какая злая, бесстыдная ложь! И если бы даже Лира не знала, что это ложь (Тони Макариос; деймоны в клетках), мысль об этом была бы ей ненавистна. Чтобы её душу, её сердечного друга отрезали и превратили в суетливое домашнее животное?

Дети были примерно одного возраста, а в этом возрасте мальчики разговаривают с мальчиками, и девочки — с девочками, подчёркнуто избегая общения с противоположным полом.

Съёжившись у деревянной решётки, где рядами висели потрошёные рыбины, твёрдые как доски, сидел маленький мальчик. Он прижимал к себе рыбину, как Лира прижимала Пантелеймона — обеими руками, крепко, к сердцу; но только это у него и было — сухая рыбина вместо деймона. Жрецы отрезали его. Это была сепарация, и это был повреждённый ребёнок.

— Ты же не боишься? — Пока нет. Когда испугаюсь, я справлюсь со страхом.

Фардер Корам был шахматист и знал, как видят доску шахматисты во время игры. Опытный игрок как бы чувствует силовые линии и поля на доске и смотрит на важные линии, не обращая внимания на слабые.

Мне ведь нельзя об этом говорить. У нас еще ничего не опубликовано, не отрецензировано и даже не записано.

Он откровенничает со мной не чаще, чем с кружкой для бритья.