Океан

Он едва заметно покачал головой:

— Ты думаешь, что меня устроит провести остаток жизни, размышляя, утонули они или нет? — Он снова покачал головой: — Нет. Меня это не утешит! Я тебе сказал, что хочу видеть Асдрубаля Пердомо мертвым, а не надеяться на то, что его съели рыбы. Нет! — произнес он с нажимом. — Мне этого не достаточно!

Дон Матиас лежал на огромной кровати, которая, казалось, становилась все больше и больше по мере того, как тело его все сильнее иссушали тоска и ненависть. Взгляд его темных глаз — единственной части тела, которая, похоже, отказывалась стареть столь стремительно, — буквально пронзал насквозь собеседника, находившегося сейчас точно на том же месте, где в последний раз перед смертью сидела Рохелия Ель-Гирре.

Ей захотелось подойти к отцу и сказать, как ей жаль, попросить за все прощение и объяснить, что она никогда не хотела отличаться от других девушек поселка, на которых никто особенно и не смотрел.

Она думала, как же, должно быть, приходится тяжело отцу, который вынужден покидать место, где покоились его собственный отец Езекиель, его мать, младший брат Исмаель, умерший в раннем детстве, и все его предки, рядом с которыми он однажды думал лежать и сам, место, где в незапамятные времена пустили корни люди по фамилии Пердомо, самые смелые, самые ловкие и самые отчаянные рыбаки острова, а может статься, что и всего архипелага.

— Не беда! — сказал вдруг Абелай Пердомо. — Меня с детства учили, что солнце и пассаты спят в Америке, а значит, они нас туда все равно что на руках отнесут.

— Роке, если кто-нибудь спросит о Рохелии, скажи, что сбежала, украв у меня все, что только смогла найти… Никто этому не удивится… Какие-нибудь проблемы?

— Никаких, дон Матиас.

— Спасибо…

Аурелия осталась сидеть за кухонным столом и помешивать ложечкой в пустой чашке; она то смотрела в окно на приближающийся баркас Онорио, то провожала взглядом Мануэлу.

— Мне очень жаль, но кажется, я никогда не смогу забыть то, что произошло этой ночью. Удачи!

— Понимаю.

Мануэла Кихано ничего не сказала, и Аурелия выдержала ее взгляд, который лучше любых слов говорил о ее чувствах.

— Понимаю, — повторила Аурелия. — Считаешь, что это мы виноваты в твоей беде? И что мы будем виноваты в любых зверствах, которые станут творить чужаки?

— Сегодня зло пришло в мой дом. Но я об этом никому не скажу. Однако завтра или через неделю они выберут другую, которая станет кричать и обо всем расскажет своему мужу, и он обязательно захочет отомстить… — Она пристально посмотрела на Аурелию. — А может, она станет сопротивляться, и тогда они ее убьют…

— Терпеливо ждать! На терпение я растратила всю свою жизнь.

— Это я терпел в то время, как ты мне наставляла рога! — взвился он.

— Эк как ты заговорил! Да тебе же все равно было, отсасываю ли я уже в десятый раз за день старику или мою отхожие места. Тебе-то и нужно было, чтобы тебя в покое оставили, чтобы каждый вечер ты преспокойненько устраивался в своем углу с трубочкой и домино.

— Сумасшедшая, — проворчал Роке Луна, откладывая в сторону молоток, которым набивал металлический обруч. — Совсем ты сбрендила! Убить старика! И как это пришло тебе в голову, когда всего-то и дела, что терпеливо ждать.

Хусто Гаррига, похоже, даже не понял, что Дамиан Сентено не развлекаться его отправлял. Он хотел, чтобы в Плайа-Бланка все наконец-то поняли серьезность их намерений. Они уже подожгли баркас, избили рыбаков и перехватили водовоз, заставив весь поселок мучиться от жажды. Но они могли зайти и дальше, много дальше, если островитяне не принудят семейство Марадентро выдать им Асдрубаля Пердомо.

— Она ничего не сделала, — рассказал Хусто. — Мы тихо вошли и застали ее в постели. Вначале она отбивалась, пыталась сопротивляться, а когда поняла, что это бесполезно, притихла, будто мертвая, и выдержала все без единого стона. — Он замолчал, наливая себе кофе. — Когда мы уходили, то я было решил, что она примется орать что есть мочи. Однако она даже не пикнула, и у меня такое впечатление, что она даже не думает рассказывать о произошедшем.

— Ты ее бил?

— Зачем? Она же не сопротивлялась.

— Они ушли… Сказали, что там слишком жарко и очень много острых камней. Нет, — повторил он, — им совсем не понравилось.

— И куда они пошли?

Пастух слегка наклонил в сторону голову.

— А вы их друг? — спросил он и, получив утвердительный кивок, как ни в чем не бывало добавил: — Ну уже если вы, будучи их другом, не знаете, куда они пошли, то откуда это знать мне? Ведь я их видел всего один раз в жизни.

— Что вы хотите этим сказать, уверяя, будто место им не понравилось? Что они сделали?

— Знаешь, когда я поговорю с тобой? Когда наши пути пересекутся на кладбище в День усопших. Только тогда у нас появится тема для разговора — наши мертвые сыновья.

Сказав так, он не торопясь удалился, зная, что впереди его ждет долгая дорога. К товарищам своим, которые вышли на крыльцо дома и смотрели ему вслед, он был совершенно безразличен, равно как к женщинам и детям, глядящим на него сквозь приоткрытые двери и щели между ставен.

— Пока, сержант! — добавил цыган. — Ты ничего мне не должен, так же как и я не должен тебе. Но ты вспомнил обо мне, когда наклюнулось это дельце, потому в благодарность я дам тебе добрый совет — беги отсюда, линяй, пока не стало слишком поздно.