Океан

Он медленно приблизился к ложу, пока не уперся животом в изножье кровати, и посмотрел на человека, который в свою очередь внимательно его разглядывал, за все это время так ни разу и не пошевелившись и не выказав ни малейшего удивления.

Конечно же он не раз слышал разговоры в таверне Тинахо, где подвыпившие завсегдатаи спорили, когда наконец дон Матиас отойдет в мир иной, однако Педро и представить себе не мог, в каком плачевном состоянии находится его жертва.

Шел он быстро, и шаги его были настолько широкими, что, пожалуй, поспеть за ним могли лишь его верные псы.

Поначалу Педро Печальный ничего не хотел предпринимать, однако в воскресенье все же встал пораньше, подоил коз и, заперев загон, свистнул собак. Затем, обвешавшись ловушками и силками, он зашагал по тропинке, извивающейся на толстом боку вулкана Тимафайа.

Айза тоже понимала, что слова эти на самом деле ей не принадлежали, что родились они где-то в глубине ее тела и кто-то другой вытолкнул их на свет божий.

— Он не последний, — заметил Дамиан Сентено. — Последний здесь ты.

— Нет, — уверенно возразил Роке Луна. — У меня мало общего с этой семьей. Он остался последним. Раньше еще были его сын и Рохелия. Я же никогда не принадлежал к клану Кинтеро из Мосаги.

Роке Луна превратился в абсолютного хозяина дома, в котором он, похоже, был единственным живым существом, ибо неприкаянный дух, живущий в спальне капитана, уже нельзя было назвать человеком.

После того как дон Матиас Кинтеро выслушал историю Дамиана Сентено, он, казалось, стал еще меньше, или же, может статься, это комната, из которой он уже не выходил и в которой даже окна запрещал открывать, стала больше. А может, это все привиделось Сентено, у которого от духоты, стоявшей в спальне, и кислого запаха пыли, пота, немытого ночного горшка и остывшей еды все плыло перед глазами.

Когда все проснулись, то мужчины тут же поспешили убрать паруса, и баркас медленно закачался на больших и гладких темно-синих волнах.

Использовав в качестве наживки внутренности летучих рыб и кусочки сушеного осьминога, они вытащили из воды крупную дорадо, которую, в свою очередь, тоже сделали наживкой. Так они рыбачили до самого завтрака, который оказался обильным и очень вкусным. Жарили рыбу на маленьком нефтяном примусе.

И руками она почувствовала биение сердца баркаса, спиной — сильное и горячее тело мужа, которого обожала.

— У всех кораблей есть душа, — сказал ей Абелай, когда она впервые прошла вместе с ним до бухточек Тарфайя. — И биение их сердца лучше всего чувствуется в руле. Дотронься до него!

Они неторопливо зашагали прочь, и, пока они поднимались по широкой площади Канделярия, Дамиан Сентено посматривал на парочки, которые в эту пору попивали прохладительные напитки на террасе кафе «Куатро Насионес».

— Улица Мирафлор. Вон там. В четырех или пяти кварталах… Вся улица буквально кишит проститутками, но мне порекомендовали «Касса-де-ла-Унгара». Кажется, это единственное место, где не подкладывают слабительного.

Он всегда одевался в черное, шмыгал каждую секунду носом, а немытыми ногами и потом несло от него так сильно, что у особо чувствительных его собеседников даже начинали слезиться глаза.

Голова у него была огромная, почти лысая, с редкими пучками длинных волос, что рождало подозрения о грязной болезни, глаза большие, подбородок массивный и словно вдавленный в череп, а длинный, горбатый, вечно грязный нос, нависающий над губами, придавал ему сходство с выслеживающим добычу стервятником.

Неудивительно, что даже Себастьян — самый практичный и самый скептичный человек в семье Марадентро — был вынужден согласиться, хотя и против своего желания, со словами Айзы: дух деда не хочет покидать баркас, которому он посвятил большую часть своей жизни.

Езекиель не вырезал, а гладил дерево, и ни одна еще лодка, должно быть, не знала таких ласк и не слышала так много нежных слов, ни на один баркас еще не возлагалось стольких надежд.

Мать всегда говорила Себастьяну, что голова у него светлая и ему следует учиться, и он в то время, когда служил на флоте, прошел начальные навигационные курсы.

Себастьяну скоро должно было исполниться двадцать пять. Еще тогда, когда его внесли в списки призывников, он задался вопросом: а не лучше ли попытаться, как это делали другие, использовать шанс, дабы к лучшему изменить свое будущее?