Цитаты из книги Oona & Salinger

Только старики интересуются названиями цветов: им хочется знать, что вырастет вскоре над ними.

Я всегда думал, что, будь все хорошо воспитаны, обществу не понадобились бы законы.

-Мадемуазель, вы -айсберг?
-Нет, но вы напоминаете "Титаник".

Дивлячись їй просто у вічі, він сказав: "Відтепер кожну ніч мого життя я пробуватиму з вами. Кажу правду. Кожну ніч мого життя". Агнес повірила йому. Через рік вони взяли шлюб. Зверніть увагу на цю фразу: її полюбляють романтичні дівчата, котрі начиталися книжок, або ж ті, в кого не всі вдома.

В присутствии этой девушки он становится астматиком.

Она стояла, облокотившись на парапет над ревущим океаном, и словно вглядывалась в своё бесконечное будущее, словно океан был грохочущим грядущим и оно обрушивало на неё злые волны, вздымая гребни пены.

— Ты не любишь нравиться? — спросил Джерри.

— Не люблю. Поэтому и нравлюсь.

— Не могу решить, какой ты мне больше нравишься — когда плачешь или когда улыбаешься.

Все вокруг них поднимали шум по пустякам, они же проявляли немое любопытство.

Холодные солнца бесполезны.

Когда соприкосаются два языка, бывает, что ничего не происходит. Но бывает, происходит что-то...

Самой же большой гулякой из компании была Глория Вандербильт. Осиротев в полтора года, она четыре раза выходила замуж, публиковала эротические стихи и романы и выпустила первые «designer jeans». Позже она стала изобретательницей понятия «cougar» (на американском жаргоне – женщина средних лет, любящая молодых мужчин. – Примеч. перев.): одного из своих юных любовников она прозвала «Нижинским куннилингуса». (Примечание посмеивающегося автора.)

Прощаюсь, потому что солдаты развлекались, поджигая зажигалкой свои пердячие газы, и у одного сильно подгорел зад. Как видишь, эта война очень опасна.

Тысячи обморожений, тысячи потерянных в лесу пальцев рук и ног: будто какой-то Мальчик-с-пальчик разбрасывает фаланги, чтобы отыскать дорогу домой

«Как хорошо она улыбается сквозь слезы», – думает Джерри. Ему хочется до крови укусить ее за язык. Хочется запустить пальцы в этот невинный ротик. Хочется ощипать эту бедняжку из хорошей семьи. Голос у нее сладкий, глухой, хрипловатый, меланхоличный. Она из тех девушек, что говорят, глядя на море.

- (...) Мне любопытна ты. В этом нет ничего преступного, понимаешь? Ты мне нравишься, вот и все. Если хочешь, я сейчас же уйду, и ты меня больше не увидишь. Скажи только слово, и я отвалю. – Какое слово? – Good bye. – Это два слова. Останься.

Он сидел в углу бара и пожирал ее печальными глазами обреченного больного.

Она, казалось, не знала, что красива, хотя все повторяли ей это с рождения – все, кроме отца. Неловкость, неуверенность в себе, запинающаяся речь только красили каждое ее движение – когда она прижимала к себе стакан, помешивала льдинки пальцем, а потом сосала его, словно порезалась до крови. <...> Прилагательное «clumsy» было как будто специально придумано для ее опасной угловатости. Так и хотелось приласкать этого брошенного котенка.

...та волшебная встреча героев, которая обернулась разлукой на всю жизнь и все же стала тем, что эту жизнь определяет.