Избранное

Миллер очень необычный писатель. Он пишет о себе, своих мыслях, фантазиях и всё это так сумбурно и неупорядоченно, что выглядит сплошным потоком слов, который на самом деле очень похож на течение наших повседневных мыслей и событий, чем очень делает всё происходящее в его голове похожим на реальность. Он может начать с высоких рассуждений и закончить воспоминаниями о том, как он с кем-то спал, после чего столь же внезапно переходит к воспоминаниям детства и рассказам о своих приключениях, книгах и совсем непонятном галлюционационно абстрактном восприятии происходящего. Действительно, наши мысли не линейны и не логичны, они так и скачут, сбиваемые то одним, то другим раздражителем, помехой, гормоном, алкоголем.

Книга почти бессюжетна, как и наша жизнь (это можно отнести и к «Тропику рака»). Нету толкового начала, лишь условное. Когда мы начинаем жить? Когда рождаемся? В момент зачатия? Когда начинаем осознанно запоминать происходящее? Или может мы жили и до рождения, но не помним? Чёрт его знает. Миллер тоже не знает, а вот Винклер, например, описывал момент своего зачатия и время пребывания в утробе, а Окри рассказывает о душах ещё до их рождения в виде людей, а я вот такой, что плохо помню прошлую неделю и вчерашний вечер – у всех по-разному. К чему мы идём? Какая наша цель во всём происходящем? Какую мы роль играем в этом и насколько мы сами формируем свою жизнь? На эти темы он рассуждает очень в свободной форме. Манера местами достаточно агрессивная и категоричная, стиль очень поэтичный, иносказательный, местами напоминает «Заратустру» Ницше, местами Библию, местами Маркиза де Сада. Винегрет культуры.

У него действительно много секса, почти на каждой странице по два раза минимум. Основной инстинкт, движущий жизнью человека. Из него проистекает всё. Человек рождается от секса, тем самым секс становится как бы началом человека, а человек у нас, в нашем измерении, это и есть мерило всего. Секс – первоисточник всего, начало начал. Миллер всё из него выводит и всё к нему приводит. И правильно делает, почему бы и нет, коли это так и есть. Мистер Правдоруб, мистер Зрящий-в-Корень, мистер Секс-всему-голова.

Книги Миллера это свобода, освобождение себя. Тяжело искать в мешке с кучей вещей нужную, легче всё вывалить на пол и уже спокойно всё рассмотреть, разобрать и найти нужное. Миллер действует по схожему принципу. В голове вечно что-то происходит: мысли. Он их освобождает на страницах своих книг, которые потом можно полистать и посмотреть, рассмотреть, найти нужное, искомое. Он рассказывает свою историю и истории вокруг него. Много похожего, мы ведь все похожи. Все мы появились в результате секса и воспроизводим других людей сексом, переживаем по этому поводу и по другим поводам, без повода и иногда не переживаем, иногда мы переживаем, иногда нас, впрочем, это уже не столь важно для нас.

Ещё Миллер страшный мизантроп и социопат на самом-то деле. Только он ненавидит не самого человека как вид, а его способ существования, те узкие рамки, в которые человек себя всегда ставит. Миллер требует больше свободы, больше экспрессии, он говорит, что нужно не париться ни о чём и Жить. Все мы человеки и поэтому ограничивать себя в человеческом просто глупо. Человеческое и создано для человеков. Ошибайтесь, грешите — это весело и нужно.

Кто-то называет это порнографией, кто-то величайшим экспериментом американской литературы, интеллектуальной прозой и как-либо ещё. Не стоит заморачиваться с рамками и определениями. Думаю, что можно просто сказать, что это книга обо всём и о частичке каждого из нас, каждый найдёт многое своё там, а если не найдёт, значит он был недостаточно честен с собой.

С. П.

Вызов импресарио
Контркультура. Произведение писателя, относящегося к этому течению и отзыв от лица человека, который оптимистично настроен.
Ну вы зря говорите, что герой этого рассказа мерзавец. Я бы с вами не согласился. И вовсе он не мерзавец. Его ведь можно понять, ему можно посочувствовать. Начнём с того, что он экспат, он же американец. Американец в Париже. Вы знаете, как американцу трудно в Париже? Во-первых, трудности с языком, французским он владеет далеко не в совершенстве.

Во-вторых, ему надо на что-то жить, а в Париже столько соблазнов. Вы думаете, он тут стрижёт купоны, как австралийский овцевод стрижёт шерсть с мериносов? Нет, пока нет. Он пишет книгу, он занят благородным литературным трудом, а гонораров пока нет. Они ещё впереди, в будущем, а жить на что-то надо прямо сейчас. Он и так, бедняга, живёт в обшарпанном номере захудалого отеля, он скромничает, он экономит! Но скоро всё переменится к лучшему, обязательно, вот увидите.

И ничего страшного, что мадемуазель Клод по доброте душевной ссужает его деньгами, ужинами, сигаретами. Он же всё записывает, всё учитывает. Он обязательно ей всё вернёт. Вот только книгу допишет. И сразу получит солидный гонорар. Да… Если удастся уговорить редакцию подписать пролонгацию договора на издание книги… Ой, конечно, удастся, сомневаться не приходится, и книгу он напишет, вот уже скоро, он же гений!

Он не гений, он – сутенёр? Выставляет мадемуазель Клод на продажу? Да что вы такое говорите? Он же её любит! А как он нежно к ней относится! Письмо вот написал, на своём неидеальном французском. Она была так тронута, сколько раз она перечитывала это письмо! Сказала, что навсегда сохранит его. Нежности, комплименты, стихи! Ну и что, что с ошибками. Главное, от души. Она же так и сказала – у тебя есть душа Ну и что, что стихи он списал у Поля Валери, зато красиво. И без ошибок. А ещё он обещал повезти её в Стамбул, в Севилью, на Капри – как это замечательно! Прогулки на море, роскошные отели, цветы на балконе, по утрам птицы поют! Как это, никуда не повезёт? Как так, изменяет со шлюхами? А она кто, разве не шлюха? Значит, не изменяет.

В конце концов, всё в их руках, и они обязательно будут счастливы вместе! По крайней мере, столько, пока не надоест.

Отзыв от лица оптимиста. От моего оптимистичного лица!

О, женщина! Как много в этом звуке! Девочка, барышня, мадемуазель, миссис, синьора, бабушка-ягулечка, ягодка опять. А даже если и шлюха! И что?! Шлюхи даже прекраснее многих других, ибо несут в этот злобный и мрачный мир свет любви и радости, счастья и удовольствия. Не будем далеко ходить, вспомним Сонечку Мармеладову – разве не лучик солнышка эта чудесная малютка, не отрада для алкоголиков и немного опустившейся шелупони? Уверена, что именно её образ стал для Миллера экспатом воображения, перемахнув границы и вселившись в трогательную мадемуазель Клод. Заботливая духовная рука Сонечки двигала ладошками Клодетты, когда та снабжала деньгами лирического героя рассказа и, по совместительству, её сутенёра.

Впрочем зачем использовать такие грубые слова, когда есть воркующий французский, язык любви, мягкий, как шерсть лучшего мериноса стада. Никаких сутенёров! Только любимый, любовник, maquereau... Макароны! Кто не любит макароны, покажите мне этого психа! Впрочем не будем углубляться в итальянские страсти, когда у нас тут полный бордель французской любви.

Знаете, что особенно хорошо в герое рассказа? Он тоже любит свою женщину, до заикания и дрожи. Не может видеть, когда она грустит и печалится. А что нужно женщине в тоске? Нет, не шоппинг по книжному. Ей нужна любовь, больше любви, еще больше! Желательно, разнообразно и за деньги. Потому что жизнь – дорогой и яркий праздник. И вот любящий сутенер предоставляет ей эти удовольствия, сам находит, сам приводит и деньги её хранит, а то ж ветреные девицы бывают, разбазарит по мелочи и нет денежек. А тут всё под контролем. И Клод может отдаться радости и беспечности, ни о чём не думать. Известно, что свободная пустая голова способствует пролонгации коитуса и оргазма.

Герой-котик обеспечивает свою милую всем. Однажды даже напивается и изменяет ей. Совсем чуть-чуть. И можно сказать не изменяет, а помогает, потому что снял его, кажется, её же клиент, но это не точно. Знаете, бордель всё-таки; есть в нём приятный глазу хаос.

Сразу после этого ситуация становится воздушной от недомолвок. Появляется третий лишний, встающий стеной между героем и Клод. Зовут его Триппер, хотя кто ж его зовёт, он сам приходит. Хрупкий мир любви дрожит под натиском злодея. Герой ищет виновных. Ну, в самом деле, какой негодяй мог заразить Клод, чтобы она заразила его, героя! Просто возмутительное разгильдяйство. А ведь он, невольно, передал товарища Триппера дальше, вот тому самому не то клиенту, не то клиентке. В общем подвела героя Клод. Но он на неё не в обиде. Ведь любовь всё победит и преодолеет. Да и триппер излечим в целом. Керосин, апельсин и спринцевание – атрибуты всесильной любви.

Этот пронзительный рассказ насквозь лиричен, светел и оптимистично смотрит в будущее. Даже жаль, что с Генри Миллером мы еще долго-долго не увидимся.

Черт возьми, это какой-то феерический бред! Красивый до безумия парадоксальный треп о жизни, о самом сокровенном и о себе любимом (самом человечном из все человечных). Нескончаемый поток сознания, который укачивает на своих волнах. Мне кажется такую прозу непревзойденного классика Генри Миллера можно перечитывать вновь и вновь и всегда оставаться в легком замешательстве и недоумении от того, что можно лишь уловить его посыл и получить удовольствие от великолепных бесконечных фраз, но познать и прочувствовать все это просто невозможно. Ибо мы не он.

Непревзойденное чувство юмора и умение радоваться мелочам. Необузданная и неуемная жажда жизни. В этом романе писатель пытается прочувствовать тот самый момент между неиссякаемым прошлым и будущим. Пытается найти ту самую точку отсчета своей жизни. Чистые и светлые воспоминания о детстве. Рассуждения о вечности и бренности нашего бытия. Все это отрывочно, обрывочно, кусочно и непередаваемо восхитительно. Иссякание нашей жизни, природа времени, чума прошлого века, Техника и Прогресс - одни из главных тем, которые так волновали Г. Миллера.

В этой прозе он весь. Такой какой есть. Дерзкий, очаровательный, иррациональный, яркий, чувствующий, эгоистичный, самовлюбленный, свободный от предрассудков и танцующий сам по себе... Всплески подсознания, картинки бытия, ночная жизнь, черная весна и бурная смесь эмоций, чувств и мыслей.

Генри Миллер для меня остался загадкой.
Читать "Черную весну" и противно, и интересно одновременно. Читаешь, ловишь себя на мысли, что более бредовых вещей не читал, а потом повествование лавиной или потоком накрывает и не отпускает. И так снова и снова, волноообразно.
Сейчас из текста помню смутно о чем же книга), но какие там язык и выражения! Некоторые предложения очень емко выражают различные сокровенные (и неочень) мысли автора. Есть много эгоистичных высказываний и много- ну, очень много грубостей и вульгарности. Но, если от Селина (довелось же мне как-то читать его) меня чуть не вырвало- то Миллер по сравнению, просто душка!

Генри Миллер, в отличие от собратьев по перу, которым вздумалось делиться опытом, не стал писать учебник, как Джеймс Фрэй и Энн Ламотт, или мемуары, как Брэдбери, а ограничился небольшим эссе. Назвал его «Размышления о писательстве» — по существу и без затей.

Но искушение было!

Ужас какой! Писатель, однако, опомнился и подарил нам лаконичное произведение с плотным содержанием мыслей на единицу текста. Несколько примеров — ниже.

А шел между тем 1941 год. И хоть кто-то должен был думать о том, что «вся логика, на которой держится вселенная, предуказана дерзанием или же творчеством, основывающимся на самой ненадежной, самой шаткой поддержке».

И снова мы в точке. В точке исхода. Точке
Кровавой бессмыслицы утра, карьер, истерик…

©Smoker

Поток сознания, переходящий в поток подсознания, вливающийся, в свою очередь, в поток бессознания. Черная весна? Она могла бы с таким же правом называться и ослепительной. Ведь в вечности нет красок, и абсолютная чернота ничем не отличается от яркого света. Все относительно. Точка отсчета – мы сами. Генри Миллер попал в какую-то трещину между вчера и завтра и увидел нутро мира, которое не что иное, как его собственные вывернутые наизнанку мозги. Эта трещина - лишь миг, но в него вмещается прошлое и будущее, Нью-Йорк и Париж, жизнь и смерть, дьявол и Бог. На кромке стакана играет луч, а душа отправляется в странствия по мирам нижним, верхним и срединным. Она окунается в нечистоты, гремит черепами под юбкой черной богини, падает нотным листком на рояль, становится стихотворением, акварелью, превращается в игру слов, а потом взмывает в небо, чтобы умереть и родиться заново. И так до бесконечности. И лишь ниточка сознания осуществляет связь между этими мирами, между бруклинским детством Миллера, трупом на парижской улице, монологом фантасмагорического персонажа Бредтрепа Кронстадта, писсуарами и Вергилием. «Черная весна» - это своего рода маленький «Улисс», только теплее и человечнее. Миллеру чужды чистой воды абстракции, его мысль физиологична, даже когда он возносится к Богу.

Хотя, надо отдать должное, это довольно нетипичное для Генри Миллера произведение, в нем почти нет секса, всего лишь раз или два образ вечно зовущей матки возник в сумраке подсознания и тут же растворился в апокалиптических видениях. Видимо, не время. «Черная весна» - это возвращение к точке исхода. «Рождаешься и возрождаешься бесконечно. Рождаешься, бродя по улицам, рождаешься, сидя за столиком кафе, рождаешься, лежа на шлюхе. Повторяешь этот процесс снова и снова. По жизни движешься быстрым шагом, и воздаяние за это – не просто смерть, но целая череда смертей, сменяющих одна другую». Миллер грезит разрушением старого мира и вселенской любовью, которая возможна только после того, как рухнет прибежище Техники и Прогресса, он жаждет соединиться с единственной реальностью этого мира, то есть с собой, с Человеком. Это гимн разрушению во имя жизни. Миллер, как всегда, неудобоварим для чувствительных натур и эстетов, он шокирует своими парадоксами и плюет на любые мнения. Пожалуй, в этом есть что-то от вызова, но бросать вызов и значит быть Генри Миллером. Вы можете крутиться, как угодно, у старины Генри свои дела.

«Завтра вы вольны довершать свою работу по уничтожению вашего мира. Завтра, может статься, вы будете петь в раю над дымящимися руинами ваших мировых столиц. Но сегодня мне хочется поразмышлять об одном человеке. Об одиноком страннике. О человеке без имени и отчизны. О человеке, которого я уважаю, ибо в нем нет абсолютно ничего общего с вами: о себе. Сегодня темой моей медитации стану я сам».

Не так ярко, как Черная весна, не так проникновенно как Тропик Рака, но всё-таки запредельно восхитительно.
В эту книгу я влюбилась с первой страницы, так что проснулась покинувшая меня на время страсть к книгам, зачитывалась ею до беспамятства, забывала дышать, есть и спать, уезжала на маршрутке до конечной, и на Парнас вместо Невского, гипнотизировала взглядом часы в ожидании окончания рабочего дня, потому что книга жгла сумку, на даче с друзьями сбегала ото всех и часами, валяясь на надувном матрасе, перечитывала целые отрывки по тридцать раз подряд, а в ответ на обиженные комментарии закатывала глаза и в восторге шептала - "это же Генри Миллер. Он такой классный".
Так искренне и так цинично, так нежно и так пронзительно, так горько и так больно бывает только у Генри Миллера.