Двенадцать стульев. Полная версия

Очень, оч-чернь приятно видеть таких молодых людей, как вы, которые, держась за руки, идут к достижению вечных идеалов.

Мужчина в суконном, на вате пиджаке был совершенно подавлен в особенности строгим плакатом «Сделал своё дело - и уходи». Хотя дела своего мужчина в пиджаке ещё и не начинал, но уйти ему уже хотелось. 

"Остап со вчерашнего дня еще ничего не ел. Поэтому красноречие его было необыкновенно."

Белые акации - цветы эмиграции

Ипполит Матвеевич преобразился. Грудь его выгнулась, как Дворцовый мост в Ленинграде, глаза метнули огонь, и из ноздрей, как показалось Остапу, повалил густой дым. Усы медленно стали приподниматься.
— Ай-яй-яй, — сказал великий комбинатор, ничуть не испугавшись, — посмотрите на него. Не человек, а какой-то конёк-горбунок!

В таком случае наши взгляды на жизнь диаметрально противоположны.

– Подумай только, пожирать трупы убитых животных! Людоедство под маской культуры! Все болезни происходят от мяса.

"Московские вокзалы- ворота города."

Служба на пароходе начиналась, словно бы и на суше, аккуратно в девять. Никто не изменил своих привычек. Тот, кто на суше опаздывал на службу, опаздывал и здесь, хотя спал в самом учреждении.

Наступила звездная ветреная ночь. Население тиражного ковчега уснуло. Львы из тиражной комиссии спали. Спали ягнята из личного стола, козлы из бухгалтерии, кролики из отдела взаимных расчетов, гиены и шакалы звукового оформления и голубицы из машинного бюро. Не спала только одна нечистая пара...

Человек, лишенный матраца, жалок. Он не существует. Он не платит налогов, не имеет жены, знакомые не дают ему взаймы денег «до среды», шоферы такси посылают ему вдогонку оскорбительные слова, девушки смеются над ним: они не любят идеалистов.

Переписчик Сапежников начал досконально уже всем известный цикл охотничьих рассказов. Весь смысл их сводился к тому, что на охоте приятно и даже необходимо пить водку.

Аристократ собачий!

— Ходют тут, ходют всякие, — услышал Воробьянинов над своим ухом.

Он увидел сторожа в брезентовой спецодежде и в холодных сапогах. Сторож был очень стар, румян и, как видно, добр.

— Ходют и ходют, — общительно говорил старик, которому надоело ночное одиночество, — и вы тоже, товарищ, интересуетесь. И верно. Клуб у нас, можно сказать, необыкновенный.

— Послушайте, — сказал вдруг великий комбинатор, — как вас звали в детстве?

— А зачем вам?

— Да так! Не знаю, как вас называть. Воробьяниновым звать вас надоело, а Ипполитом Матвеевичем слишком кисло. Как же вас звали? Ипа?

— Киса, — ответил Ипполит Матвеевич, усмехаясь.

— Конгениально! Так вот что, Киса, посмотрите, пожалуйста, что у меня на спине. Болит между лопатками.

Ущелье раскололось в глазах отца Федора, Терек прекратил свой тысячелетний крик.

Он шел, запутавшись в облаках, и бормотал:
— Не корысти ради, а токмо волею пославшей мя жены!

я же, дуся, человек измученный. такие условия душа не принимает.

он любил и страдал. он любил деньги и страдал от их недостатка.

казалось, что в отчаянии он бьет себя ушами по щекам.

до свидания, дефективный.

по рабкредиту была куплена собачья шкура, изображающая выхухоль.

на плохие шансы я не ловлю.

предоставим небо птицам.

лицо Клавдии Ивановны было торжественно, но ничего не выражало.

весенние вечера были упоительны, грязь под луною сверкала, как антрацит.

Вопросов больше не имею.