Жизнь Бенвенуто Челлини

Сложно давалась книга, потому что написана на большое количество страниц и в старинном стиле.
Произведение написано автором о самом себе, его автобиография. На самом деле, он писал простым языком о том, как и где он жил, что творил, как работал и на кого. Оказалось, что он изготавливал скульптуры для многих королей и Пап, что были в его время. Он рассказывал о своих творениях. Но об этом было забавно читать, ибо он говорил о них так, утрирую: “оно не настолько красиво, поэтому я не буду о нем говорить”, либо “оно превосходно, но поговорим об этом позже”. Не скажу, что он был законопослушным гражданином, он дрался, убивал, сидел в тюрьме, но продолжал всегда творить.
Он мог быть музыкальных дел мастером, но выбрал иную стезю, пошел наперекор своему отцу. Не спорю, он ради того, чтобы ублажить отца, пел и играл на инструменте, но его душа лежала к иному. И я рада за него, что он выбрал дело для своей души. И делал его на высшем уровне.
Было удивительно услышать, что его скульптуры хранятся в Эрмитаже в Санкт-Петербурге, особенно если учесть тот факт, что часть их была утрачена.
Произведение, как мне кажется, стоит прочитать тем, кто “вертится” в сфере искусства или изучает его историю.

Я (бьюсь головой о стену): 1000 страниц. И это основное задание. Ещё в полтора раза больше бонус.
Голос совести: А из книги ты хоть что-то вынесла?
Я (ноя): Неееееет. Он отвратительный, написано отвратительно.
Голос совести (удовлетворённо): Вот, ты просто ленивая жпа, сама повторяешь ежедневно, как обожаешь Флоренцию и так далее, а эти мемуары у тебя проходят по статье "самое жуткое во всей игре".
Я (с подозрением): Ты вообще кто? В жизни таких, как ты, у меня не водилось.
Голос совести (смущаясь): Ну, я так, забрёл на огонёк, я...
Я: От судей ушёл, да? Думаю, ещё в январе.
Голос совести (смущение прошло, обретает крепость): А ты пиши, пиши про Бенвенуто.
Я: Щаз. В жпу. Что там писать? Воспоминания старикашки. Причём во всех смыслах. Для его времени он уже реально был "пожилой", а судя по мемуарам, он пожилым и родился. Так вести хронику всех, с кем спал и кто ему сказал "Ты молодец, Бенвенуто" - это надо обладать очень низкой и пустой душой. Не удивительно, что это не Леонардо. И не Микалнджело, хотя он раскрывает свой поганый рот, что, мол, лучше всех остальных. Это очень древняя штука - понимать, как именно создавать произведение искусства и что в нём должно быть заложено. Так, садись и сейчас я тебе объясню.
Голос совести (пытается улизнуть): Знаешь, вот если я сейчас вернусь к судьям и напомню про 1000 страниц в основе... (под мои суровым взглядом сникает) Ладно. Как скажешь. Я готов на всё. Или почти на всё.
Я: Я об этом уже говорила раньше, а теперь повторю. Чтобы работа была по-настоящему красивой, человек должен служить Искусству, а не другому человеку. Кстати, самое время поговорить о "внешнем" и "внутреннем". Это условные названия, я сама их придумала не так давно. Внешнее - это итог, некое собрание терминов, которое описывает абстракцию. Если я скажу: "Это произведение описывает трансформацию человеческих устремлений" - это внешняя оценка произведения. Внутренняя - рассказать, о чём оно, то есть "Сказка о том, как старик поймал золотую рыбку и не мог себе по тупости пожелать новой жены". В школах учат переводить внутреннюю суть на язык внешней и называют это с какого-то бодуна "анализом". В пособиях по писательскому мастерству учат сперва придумать внешнюю идею (например, это будет книга о лжи), а потом переводить в язык образов. На самом деле ни хрена, внутренняя суть, суть образов - всегда сложнее, чем внешняя, потому невозможно от идеи (книга о лжи) перейти к образом, которые раскроют эту суть, потому так ценится умение находить точные сравнения, метафоры в речи, чтобы перевести язык внешних терминов на язык более ясных внутренних образов.
Голос совести: Давай договоримся, я тебя не трогаю, ты меня...
Кладу руку на плечо Голоса, чтобы больше не порывался встать. Жду пару секунд, осознав, что Голос мне удалось усмирить, продолжаю прохаживаться.
Я: Ты явно хочешь спросить: а с какого бока тут Бенвенуто? Так вот, если переводить моё замечание о том, что чтобы быть Великим Художником надо служить искусству, уже переведено на внутренний язык - "Думающий о низком, о высоком думать не может". И это не совсем верно. Совершим снова перевод в другую сторону (анализ, ога). Как обычно, перевод проблемы в область внешнюю, даёт перспективу, а потому и уверенность в том, что мы видим все исключения. Мы, поколение, рождённое в этой стране, прошли через свою плеяду истеричных учительниц литературы и их больного пиетета перед "гениями", а потому где-то в глубинах подсознания все уверены, что "писатели не какают". Да, этому дало начало именно то внутреннее положение, о котором я сказал. Но давай снова выскочим в мир внешний, поговорим абстракциями. Разумеется, всем приходится думать о болях в кишечнике, о том, как заплатить долги, и как трахнуть ту девку/парня (ах, Флоренция, быть только натурастом было не в моде). Каждый человек думает о "низком". Чем же тогда рассуждения Бенвенуто хуже, чем если бы у нас были рассуждения того же условного Леонардо?
Голос совести смотрит исподлобья так, чтобы точно дать понять - "если ты хочешь, чтобы я заговорил, а потом сказать, что это был риторический вопрос, то фиг тебе".
Я: Все величайшие произведения всегда создавались нарциссами. Чтобы служить искусству, человек должен идти внутрь себя. Внутри наших личностей громадные неизвестные страны, континенты, вселенные. Нужна определённая любовь к себе. И да, упор тут на слове "определённая", так как мы видим абсолютного эгоиста Бенвенуто, который имитирует эту нарциссичность и самовлюблённость. Так в чём разница? В том же, почему эти мемуары не представляют художественной ценности, а являются нытьём и дрочевом на прошлое унылого, дряхлого старикашки. Истинному нарциссу требуется доказать что-то только одному человеку - себе самому. И он это делает в тот момент, когда совершает действие. Хвастовство и явное враньё при нём требуется людям, которые полностью зависят от мнения других людей. Да, Челлини это принесло успех, как сказано в предисловии, вряд ли кто-то вообще помнил Челлини, если бы не его записи. Но как художник он явно был говно или не без способностей, но близок к говну.
Гуглю и сую под нос Голосу совести скульптуру Персея с головой Медузы.

Я: Обрати внимание, какая красивая вещь, но только если смотреть на неё издалека. Неплохо выверенная линия фигуры, попытка уравновесить вытянутую руку согнутой в колене ногой. Но когда начинаешь приглядываться, видно, сколько недостатков. Прежде всего, этот выпирающий живот и вообще фигура человека глубоко за тридцать, который совершенно не следит за собой. Почему? Потому что был пох, кого звать натурщиком, у Бенвенуто нет первоначального замысла дальше, чем поза. Слишком много деталей из-за неровного расположения жировых отложений на теле натурщика, что отражено один в один в фигуре. Мышцы на руках наложены в рэндомном порядке - не горизонтальные и то хлеб. Лицо - ничего не выражающее. Слишком много деталей в каждом элементе. Окей, хорошо проработанные кудри Персея - это могло бы быть интересной задумкой, если бы эти кудри играли хоть какую-то роль в том, чтобы обратить внимание на лицо. Да ни фига. Это работа ювелира, а не скульптора. Он знает, что надо проработать детали, причём плавно их изогнув. Будет ли оно сочетаться, не будет - его не гребёт. И этот шлем. Словно скопирован из компьютерной игрушки с зашкаливающим фан-сервисом: ничего не защищает, но создаёт на башке тяжесть порядка трёх килограмм, а в скульптуре перевес в верхней части. А теперь сравни с моей любимейшей-наилюбимейшей скульптурой - Давидом работы дель Вероккио, который тоже бы сгинул в безвестности, если бы не был учителем Леонардо.

Я (продолжаю): Деталей меньше в разы. Они как бы являются стрелками-указателями. Обрати внимание на соски и пупок, которые, видимо, отражены на кирасе. Это реалистично? Да ничуть. Но именно эти детали создают ощущение обнажённости, более критичной, чем если бы на скульптуре реально не было бы одежды. Выпирающие вены-мышцы на руке ведут к тонкому запястью, сжимающему меч, что должно создать контраст между мягкой женственной юностью и оружием. Скульптору (ну, или его ученикам, так как скульптуры делались в мастерских) ничего не стоило сделать на юбке бахрому подлиннее, проработать нити, чтобы они заходили одна на другую, но это было бы бессмысленно, потому что намного важнее - это показать изгиб бедра и складки на материи, создать ощущение реальности, а не показать, как хорошо он работает с мелкими деталями. Лицо скульптуры выражает задумчивость, по губам блуждает мечтательная улыбка, парень явно думает не о голове Голиафа под ногами. Что хорошо в скульптуре? Ты можешь отмотать историю, как кусок фильма - вперёд или назад, попытаться понять, что за мысли у Давида. Потому я люблю эту скульптуру много сильнее, чем Микельанджелловскую. Ну, и ещё потому, что все эти складки одежды и задумчивые полуулыбки станут фирменным знаком Леонардо. Но суть не в этом. Это тело любимо. Оно обласкано. Чувствуется, что это тело создавал любовник. Не важно, был ли прототип или нет, важнее, что скульптор желал это тело, создавал нечто, чем бы хотел обладать. Это создано для того, чтобы потрафить себе, а не другим. Теперь понимаешь, в чём различие? Если ещё раз скажешь, что тебе пора, загноблю.
Голос совести (издаёт вздох, скрещивает руки на груди): Ладно, я слушаю.
Я: Истинный нарцисс пытается угодить одному человеку - самому себе. И да, ему интересно изучать самого себя, себя он знает, он знает, что дарит ему наслаждение. Ты никогда не сумеешь до такой степени изучить другого человека. Делая что-либо для других, ты всегда ошибёшься. Для нарцисса - только он сам мера всех вещей и лаская самого себя своими произведения на таком глубинном уровне, до которого не достать, даже если рассечь ему тело надвое, он ласкает тем самым и любого иного человека, так как где-то там, в глубинах подсознательного, как и в глубинах наших тел - мы, по сути, схожи. Искусство - это секс. Секс, в котором участвуют наши эмоции, а не выбросы гормонов, но секс. В этом и проблема с Бенвенуто. Перечисляя баб, которых он трахнул, а также мужиков, которых, возможно, тоже, он гонится за количеством, за качеством (богатый/небогатый, красивый/некрасивый), а не за своим удовольствием. Это и есть "низкое" и "высокое" из той самой поговорки, что я упомянул вначале. Да, обычно "высоким" называют думы об искусстве, о смысле жизни и прочее. Но дело в том, что оно будет "высоким" только в том случае, если человек достиг такой степени совершенства, что ему такие мысли доставляют почти чувственное наслаждение. Если монастырского послушника заставляют думать о аполегетике отцов церкви, эти мысли, которые насилуют мозг, "высокими" не будут. Да, о сексе думают почти все, потому для тех, кто не может в нечто иное, чем делить мир на белое и чёрное, мысли о сексе будут всегда "низкими", но на самом деле они будут "высокими", если человек будет жаждать, чтобы партнёр удовлетворил его не только физически, но и на глубоком эмоциональном плане, то есть желание должно доходить до... нет, не "самых печёнок", а до глубин бессознательно, до корней мозга, чтобы при исполнении желания выплеснулся не просто гормон удовольствия, а гормон такого глубокого счастья, что он мог бы на всю жизнь заменить любой наркотик.
В этом и беда с Бенвенуто. У меня постоянно маячил перед глазами при прочтении "Золотой осёл" Апулея, где тоже есть секс, некромантия и пр. Каждая сцена там вела к новой, Бенвенуто же надо доказать, что он не старик, что он "ещё огого", потому это просто перечисление, кого он победил, трахнул и тоже трахнул, но так, чтобы не обвинили в содомии. Ему нужно чужое восхищение, он пытается поймать его внешними методами. Говно у него была жизнь, уверяю, постоянно неудовлетворённая, с вечной завистью. Потому ему нужно чужое одобрение, а не погружение в собственные воспоминания, когда бы он использовал людей для удовлетворения своих глубинных желаний. Нельзя иметь глубинные желания, если ты не глубок.
Голос совести (выпрямляется, поддаётся вперёд): Ты наконец закончила?
Я: Вызови мне дух Лодзинского.
Голос совести: Чего?
Я: Не прикидывайся, у любой совести в аду должны быть свои связи.
Дух Лодзинского: А, что, вы кто?
Я (потираю руки): Не, это не временное спасение из пламени. Это просто смена деятельности, то есть смена пыток. Сейчас ты мне ответишь за всю долбанную российскую школу перевода, которая всегда пыталась выпендриться, которая всегда пыталась не сделать текст ясным и понятным, а инверсировать предложения, впихнуть слова, которые уже лет пятьсот в языке не употребляются, а потом и "надуть щёки". Ты ж, мой милый, сам тот же Бенвенуто - напыщенный идиот, который больше хвастается, чем работает. Нееееет, оправдание "все так делали, только так в этой стране и можно прославиться", не прокатят. Считай, что в твоём лице я наказываю сразу всю переводческую школу! Голос совести, ну-ка на место, ты мне понадобишься в предстоящих пытках.
Голос совести: Я не хочу, отпусти!
Я: Твои желания мне до лампочки, сторожи дверь!
Лодзинский мечется по комнате и стучит по стенам: Соседи! Соседи!
Я (беру плётку, включаю Генделя погромче): С чего ты взял, любезный, что у меня ещё остались соседи?

Честно скажу, что меня никогда не прельщала и не интересовала эпоха ренессанса вообще, и итальянская в частности. Всему виной стало мероприятие "Охота на снаркомонов", где нужно было выбрать книгу из итальянской классики. Вот тогда я решил познакомиться не просто с каким-то старинным романом, а с автобиографией классика. Мое внимание привлек скульптор Бенвенуто Челлини, о котором я практически ничего не знал.

Я поразился, как вообще до нас дошел сей труд? Ведь мастер жил в шестнадцатом веке! Оказывается, его записки переводил даже сам Гете. И это немудрено, потому что эти записки получились не просто прилежной автобиографией, а масштабным литературным проектом, описывающим целую эпоху.

Конечно, автор был безусловно гением и талантом, проявившим себя во многих сферах, он был и военным, и скульптором, и ювелиром, и живописцем, и музыкантом, сначала был сам учеником и позже имел своих учеников, он был в зените славы, был и в опале, сидел в тюрьме, не раз был на волосок от смерти... понятно, что автор создавал в записках свой преувеличенный портрет, но, тем не менее, все описываемые события в действительности происходили с ним, может, не так красочно, не так реально, а так, как их представлял их в своем зеркале автор.

Мне не понравился главный персонаж записок, но я был терпимым, терпимым к его приукрасам, терпимым к его мнимой наивности, терпимым к простецкому повествованию. Он представляет себя этаким честным и наивным простаком, хотя каждый при чтении поймет, что выходить сухим из воды не смог бы ни один простак.

А еще, что мне сильно запомнилось из Записок, это легкость в применении таланта. Читая, невольно думаешь, неужели такого успеха, какого достигал Челлини, может достигнуть абсолютно любой человек, которому нужно только захотеть. Успех, будто, приходит сам, играючись, без кропотливого труда и силы воли. Сказка? Да! Неужели это ренессансная сказка? Может быть, думаешь ты и читаешь дальше эти причудливые строки. Противна алчность, противна жадность, корысть героя, но ты возмущаешься и читаешь дальше. Кардиналы и папы были более негативными героями чем автор, все ж познается в сравнении. Хочешь, верь, а хочешь - нет!..

Неожиданным был конец записок, дойдя до конца, чувствуешь осмысленность и понимание жизни, как узнать злодея, как не стать завистливым, какие бывают гении, каков смысл жизни, зачем люди умирают, куда мы движемся. Записки меня заразили, теперь и я болен пороками и успехами этого гения. Плохо? Нет! Хорошо!

Воспоминания Челлини – это тот случай, когда ими лучше пренебречь во имя сохранения пиетета перед мастером, поскольку ювелиром Челлини был неплохим, а вот человеком довольно скверным. Разумеется, талант не тождественнен лёгкому складу характера. Общительность, открытость и благодушие Рафаэля – это исключение, тогда как угрюмость Микеланджело, эгоизм Леонардо, склочность Караваджо, дилетантская самонадеянность Бернини, завистливость Борромини и прочих, и прочих больше похоже на примеры, наводящие на мысль, что скверный нрав и одарённость идут рука об руку. Хотя вероятно что скверный нрав живописца ничуть не сквернее нрава ассенизатора, просто по понятным причинам к первому больше внимания, его путь высвечивается широкими лучами славы, грешки наливаются соком и становятся Грехами, а при протекции папы Грехи изящно перетекают в Небольшие Прегрешения, Оплачивающие Талант, тогда как грешки простого человека так и остаются с ним в ветхих карманцах, пока не будут опущены в землю без гроба, потому что на оный не хватило сбережений.

Стоит посмотреть за раму тонко выписанного полотна, прижаться ухом к постаменту, на котором покоятся гранитные ступни, присмотреться к каменной кладке с другого угла зрения, поинтересоваться, чем дышал человек, сотворивший произведение искусства, копнуть в его биографию чуть глубже, чем стандартное «родился-учился-творил-скончался», то тут и вылезают чужие лица на подмалёвке, махинации с гранитом, компиляции чужих задумок в строениях, а также бытовое мудачество, эгоцентричность, садизм, алкоголизм и прочие –измы, в которых нет ничего примечательного, пока они не принадлежат известному человеку.

Для раскуривания эпохи с точки зрения адепта Школы Анналов мемуары Челлини, конечно, хороши. Также хороши, как переписка художников с заказчиками, где нудно уточняется, сколько грамм голубого пигмента будут оплачены, дарственные документы, черновики Петрарки и записки ростовщика. Но ценность в историческом смысле как личных воспоминаний либо как исторического документа довольно сомнительны. Для первого Челлини не достаёт обаяния, очарования, пленительности – к его фигуре не хочется тянуться как к Дюреру, ему не хочется подражать как Цуккарри, в его голову не хочется заглянуть как к Леонардо. Ему хочется только звонко похлопать по темечку, чтобы врал да не завирался. Здоровый лось, сколько можно пальчики загибать на предмет переписи тех, кто, когда и как его похвалил, в каких эпитетах и сколько это будет в поглажках по пузику. А для исторического документа он шибко много брешет.
В предисловиях к разным изданиям так и эдак пишут, что историческая достоверность – не главное для Такого Памятника Литературы, но сквозь эти строчки всё равно пролезает попытка как-то оправдать пьяного батю – ну нассал он на пол в сочельник, зато какую ёлку приволок; ну обматерил соседа, назвал его жену бранными словами, зато до этого полгода не пил; ну наврал Бенвенуто с три короба, зато какая наглядная панорама личности эпохи Возрождения! Фиговая это панорама. На его воспоминания нельзя опираться, потому что некоторым он приписывает знакомство со своей талантливой особой, хотя люди о нём слышать не слышали, других поливает грязью, как Фарнезе, хотя тот, на минуточку, финансово ему помогал только в путь, третьих таскает за волосы и всячески упивается этим процессом.

Можно было бы продираться через исторические нестыковки ради языка, ради сюжета, ради истории или ради морали. Вот только переводом на русский язык можно пытать людей, сюжет умещается кулачок, истории в сухом остатке и того меньше, а мораль такая, что в 1500-е трепали языком так, как сегодня было бы просто стыдно.

Действующие лица:
Книжный голос Бенвенуто (КГБ) - напористый, громкий, уверенный в непреложной правоте
Папа первый (П1) - желтый желчный любитель золотишка
Папа второй (П2) - полный, лоснящийся любитель красивых вещей и вкусной пищи
Кардинал (К) - сухопарый ценитель дармовщинки и прекрасного
Золотых дел мастер (ЗД)- завистливый, но держащий марку цеха, косящий налево и сплетничающий направо
Казначей (КЗ)-прожженный денежный мешок, не чуждый прекрасного
Анжелика-Бьянка-Порция (АБП)- куртизанка, служанка, девчонка
Асканио (А)- эфебообразный прислужник
Джилорамо-Джанбатиста-Феоктиста-Лессандро (Д) -ну вы поняли, да? Типичный представитель обывателя эпохи Возрождения.

Действие происходит на террасе, сбоку - столик, на столике вино и виноград, повсюду признаки творческой натуры и кружка "Очумелые ручки". Перед сценой Асканио, он скрипит пером и пишет что-то на пергаменте. Голос Бенвенуто за сценой.
КГБ. Как же я был немерено обласкан Папой за свое непревзойденное творение. Записал?
А. Да, господине. (в сторону) Нужны кому-то твои хвастульки, правда то рядом постояла. Эх, сейчас бы прогуляться к той красотке....
КГБ. Пожалуй хватит на сегодня. Хотя тут у меня есть заказ от кардинала, и случилось так, что в кармане лежит алмаз для камеи. И, слышишь, лентяй, надо бы модель отшлифовать, чеканку подрубить. А впрочем... Лучше бы поужинать явствами присланными. О, идея, я сейчас притворюсь смертельно заболевшим, а ты, мой Персей современный, держи оборону. Заодно и послушаем, что обо мне говориться. Нет, я не испытываю сомнений с своем превосходстве и вечной правоте, но надо бы оценить со стороны. Слышал, чтоль?
А. Да (в сторону) Что ж о тебе хорошего кроме тебя-то скажет? Не услышишь ты иных, но сделаю как сказано. А уж меня ославил ты, Бенвенуто, нежеланно (как каламбурил один герцог)! Люблю Дюма, он меня возродил....
заходят К. и ЗД.
К. Где твой презренный негодяй-хозяин, что обещался сотворить ковчежец золотой? Где мой ларец?
А. Господин сказал, что его работа не оплачена, поэтому это его ларец.
К. Не заплачу я без причины, ишь моду взял. Эй, ты, мастер, оцени сей труд.
ЗД. Не, ну это..я бы сделал лучше, пусть только даст мне образец. Хотя... наверно это стоит денег. Хотя бы сто эскудо.
К. Разве только похвалиться перед папой, я беру.
уходят, вбегает куртизанка
А.Б.П. Где этот человек, что намедни меня за волосы таскал?
А. Так болен он.
А.Б.П. И я больна, французкой гадостью меня он наградил. И не меня одну.
К.Г.Б. (на выдержав молчания) Отродье Сатаны, нет, это ты мне принесла все язвы! А ведь казалась молодой и сочной! Вон с глаз моих!
входит Папа первый и Джилорамо с хвостом зубодробительных дополнений к имени
П1. Как думаешь, мой друг, стоит для престижу заказать солонку у Бенвенуто?
Д. Да, говорят, что он воспитывает кардинала, убивая в том скаредность и потребовал оплаты за свои услуги.
П1. Что ты говоришь? Вот это анекдот! Надо проучить кардиналишек и заказать у Челлини что-то побольше солонки, пару ваз, может.
Асканио. Господин болен, но заказ я приму.
П1. А не помрет не сделав?
А. Как можно. Будет трудиться и на смертном одре для Вас!
Д. (в сторону) Ага, на одре папы.
уходят. Асканио и казначей.
А. Сменился папа в Риме..
КЗ. А Францию железною рукою ведет вперед Франциск!
А. Рукою он ведет лишь госпожу д, Эстамп, так люди говорят? Иль не рукой, хе-хе...
КЗ. Пока она в фаворе, а господин твой приболел некстати, Марс нужен позарез в фонтане.
А. Будет, все как уговорено и сверху..
КЗ. Уже не к спеху, изменилась политическая карта, Вальпургиевой ночи не бывать, а Варфоломеевская будет, не за горами, чует мое сердце... А Бенвенуто твой лжец и лодырь. В карцер загремит, коль не исчезнет.
А. Передам, уж вы не сомневайтесь, а надо будет - и доведу куда отметите...
КГБ. Ах, негодяй! А я кормил-поил и душу вкладывал, вернусь домой....
уходит казначей, и вот, последний персонаж - очередной папа, второй он тут...
П2. Хочу как у Франциска. Эй, ты, там, как тебя? Бенвенуто?
А. Нет, хозяин нездоров, но в полном вашем распоряжении, его знает весь мир!
П2. Я выше мира. Но хочу скульптуру.
А. Нет девушек для этого, все разбежались и нейдут..
П2. Пошто мне девушки, сваяет пусть юношей прекрасный
А. Аааа, так господин.... Да, Бенвенуто сможет....
уходят. остается только голос нашего ваятеля
КГБ. Уж я им сотворю! А видели, как они ценят мой талант? И каждый оценил и обласкал. Деньгами лишь прижимисты, но я все выжму. Завистники не дремлют, но я лучше, се прочие лишь пыль сего таланта! Мое искусство вечно...
Асканио. Да, вечно. До первой переплавки....

Уважаемые, вы прослушали радиоспектакль на вольную тему о жизни небезизвестного мастера Бенвенуто Челлини, чьи работы отмечены современниками, но мало где сохранились, ибо "золото-мягкий метал...."

Флэшмоб 2015
10/11
Бенвенутто Челлини. Фанфарон, бузотер, эгоист, сластолюбец, гений, труженик, интриган, болтун, весельчак... До почти последних дней своей жизни - абсолютно не взрослый человек. Алчный, безответственный, вспыльчивый, хвастливый. Но судя по оставшимся готовым изделиям - безупречно талантливый, на редкость трудолюбивый, яркий, азартный. О нем не писали мемуаров, так что единственное, что нам досталось - его собственная биография, о правдивости которой остается только догадываться. Правда, обаяние личности автора настолько неоспоримо, что и за переводы её брались гении (один Гёте чего стоит), и на создание художественных произведений об эпохе она наталкивала (романтический "Асканио" Дюма тому примером), и главное - спустя примерно четыреста пятьдесят лет после написания, она волнует и тревожит, забавляет и заставляет задуматься... Она не оставляет равнодушным читателя. Поскольку не просто рассказывает о человеке, она дает портрет эпохи. Того самого времени, в котором наш герой пьянствует с Микеланджело, ссорится с папами и герцогинями, ищет денег и свободы творчества, разыгрывает приятелей и становится жертвой интриг, находит и теряет знатных покровителей, травит байки, рассказывает анекдоты, восхищается красотой юношей, заболевает и выздоравливает, попадает в тюрьму, и попутно, как бы между прочим, создает бесчисленное множество прекрасных произведений искусства, которые и оставили его имя в веках. Единственное, о чем он совсем не пишет, так это о муках творчества. То ли он действительно такой баловень судьбы, которому тяжкая доля творца совершенно неизвестна, который все творческие состязания выигрывает неизменно и с легкостью, то ли не хочет он представать перед глазами потомков сомневающимся, то ли просто не умеет об этом говорить... Не узнаем мы этого. Наверное, и не нужно это?
Единственное, о чем еще хочу добавить - каждый раз изумляюсь этому отношению к смерти, совершенно не свойственному нашему веку. Как легко они жили! Как всегда были готовы умереть. Как часто рисковали жизнью - и своей, и чужой... Вообще, смерть для той эпохи не выглядит особой трагедией, чем-то исключительным... Нет, это обязательная, привычная часть жизни. Наверное, потому и возможен "Декамерон", и "Пир во время чумы", и такой вот веселый Мастер, скульптор, ювелир и художник, который и смертельно заболевает, и подвергается отравлению, и дерется на дуэлях, и погибает в тюрьме - и всё это, не теряя жизнелюбия, уверенности в своей правоте, привязанности к друзьям и запаса творческих идей. Эх, нам бы такую силу духа!
Словом, эта обаятельная книга достойна внимания и прочтения. Не только как документ эпохи. Не просто как первоисточник, благодаря которому, в частности, возник приключенческий "Асканио" (я, безграмотная, понятия не имела, что этот персонаж - реальная историческая личность, а не продукт творчества Александра Дюма, и была очень рада встретить его на страницах мемуаров учителя), и, наверное, частично - атмосфера "Баудолино" Эко. Эта книга снова позволяет нам задуматься о вечном. Том самом сопоставлении "гения и злодейства", которое так занимало Пушкина. О соотношении личности автора и результатов его творчества. О зависти. Об алчности. О жизни и смерти, наконец.

Читать о жизни человека конца эпохи Возрождения оказалось наимилейшим действом. Столько дерзости, ругательств, лживой и манипулятивной лести, попыток убийств алхимическими способами вперемежку с божбой и вызовом легионов бесов ради очередной распутной девки, покорившей сердце художника... Будь это мастер современной эпохи, не было б ему пощады, но человек из прошлого почему-то стал в моих глазах героем, требующим сочувствия. И чувства эти подкрепляются не худшими, а лучшими из качеств искусного ювелира и ваятеля Бенвенуто Челлини.

Как то продолжается и по сей день, тяга к определенному искусству подбивается отвращением к тому, что хотят сделать из тебя "понимающие" родители. Отец Бенвенуто хотел, чтобы его сын стал искусным музыкантом, видя в нем талант. Всю первую треть книги придется смеяться над тем, как он в любой подходящей ситуации скажет "Проклятая музыка", чтобы ухватить за хвост карьеру художника по металлу. Так он и попал на службу Папе Клименту VII, который узнав, что он еще и ювелир, нанял талантливого музыканта работать на себя. Бенвенуто оказался великолепным предпринимателем и организатором, он брал заказы богатых патронов и содержал мастерскую с подмастерьями для общего производства. Он дерзко торговался с самыми высокопоставленными лицами, а с конкурентами дерется на шпагах. Он способен победить в словесном поединке с тем же мастерством, что и с оружием в руках. Он применяет четкий математический расчет. стреляя из пушек по ландскнехтам, осадившим замок Папы Римского в 1527 году и восхищает Папу тем, как искусно попадает по врагам.

История жизни Бенвенуто Челлини очень похожа на жизнь современного художника, искусство которого хотят сделать бесплатным, сбросить на него цену или попросту пренебречь. Бенвенуто знает цену себе и уникальности своего таланта в эпоху уходящих гениев Возрождения. В молодости он участвует в приеме, устроенном для круга художников самим Микеланджело, а к зрелости знает, что Микеланджело уже не способен сделать то, что может Бенвенуто Челлини. Он незаменим, но стал таковым, потому что всегда стремился совершенствоваться в своем деле, познавая искусство и смежных областей, обладая техническим складом ума, способным к инженерным расчетам. Это настоящий мастер, а не художник от вдохновения, чье чувство прекрасного умирает с исчезновением того, что являлось музой - он художник от мастерства и усердия, от ума и таланта, от ощущения полноты жизни и цельности ее видения и искусства в ней. Челлини, как истинный человек Возрождения, вписан во все сферы - и во дворы Папы Римского, французского короля и будущего флорентийского герцога; и в работу основанных в разных городах мастерских; в разногласия политических сил родного города и влиятельных людей столиц, в которых работал; и не брезгует общения с самыми низкими пройдохами и блудницами... Папа Климент говори о нем:

Книга прекрасна подлинностью страстей людей и любви к работе. Бенвенуто поражают болезни, он сидит в тюрьме, он участвует в уличных потасовках, отбивается от воров и личных врагов, а в год разграбления Рима - против врагов Папы, его несколько раз пытаются отравить... В какие-то моменты он становится более религиозным и поэтичным... Но этот человек никогда не отчаивается, о всегда чем-то занят и в своих трудах преследует большее, преобразуя в процессе работы первоначальный замысел и радуясь случайным находкам и удачам в своем ремесле: "я имею обыкновение всегда обещать на словах много меньше того, что я могу сделать". Такое ощущение, что и Бога он начинает поминать по делу и в Его славе, а не лишь бы удачно поторговаться или доказать свою правоту и честность.

Бенвенуто описал почти шестьдесят лет своей жизни, похожей на выживание в жестоком мире, но, такое ощущение, что далась она ему не так уж и сложно: он знал, кто он и чего стоит, и, главное - что Бог никогда не покидал его во всех его, самых диких, невзгодах. Предлагая другим "создать свой мир", он ненароком создавал свой, на который распространялись его собственные черты и чувство справедливости. Это прекрасный исторический пример, в который по-настоящему веришь, несмотря на невероятность некоторых ситуаций (например, как человека разрубило собственной саблей от удара пушечного ядра), несмотря на сочетание низкого стиля изложения и близости к галантным ораторам, не преминувшим воспользоваться случаем для оклеветания честного, но дерзкого, мастера. Сложный, нетерпимый характер отдалял важных людей, которые про себя знали, что Бенвенуто хорош и честен, и при всей простоте использовать его не получится, потому что к тому же он глубоко осведомлен и в природе людей, четко описывая психологизм едких улыбочек и подмечая тонкости игры в слова и жесты.

Читать порой было сложно, но само знакомство с подобным человеком, такое близкое, рассказанное им самим, потрясает и наполняет той смелостью, которой обладал этот невероятный итальянец.

Мало из тех, кто сегодня читает эту книгу, смогут запомниться в веках, как сделал этот полный жизни, упорства и энергии мужчина, любивший искусство, творчество и порок. А еще он любил бахвалиться, драться и ставить свою жизнь на волосок от гибели, но каждый раз ему удавалось выходить сухим из воды, что бы с ним не происходило. Он кошмарил людей вокруг и много девушек настрадалось из-за него, но при этом помогал талантливым подмастерьям и всем сердцем любил свою работу так, как не любил ничего вокруг.

Жизнь Челлини была бурная и полноводная, приключения шли один за другим, и во время чтения лодку читателя раскачивает так, что невольно начинает даже подташнивать, так как не создается ощущение, что есть вообще какое-то сюжетное движение вперед, а только бесконечная болтанка из хвастовства, любовных подвигов, отсутствия чувства самосохранения и обилия самолюбования. В какой-то момент события начинают казаться похожими друг на друга, как заказы и проблемы со знатью и людьми вокруг. Он творит, болеет, убивает, снова творит и так по кругу, рассказывая о своих шедеврах, о своей полноводной жизни довольно откровенно и в больших подробностях, хотя при этом скоро приходит ощущение, что жизнь Челлини как-то вырвана из исторического контекста - сложно понять, в какой момент он жил и творил, ведь он весь поглощен собою, а из внешних значимых исторических события указывается только осада замка. Все происходившие за его жизнь в Европе события как бы проплывают мимо, пока он прогуливается со шпагой по улицам Рима или ваяет в мастерской, регулярно переругиваясь с теми, кто торопит его с заказом, соблазняя натурщиц и заводя странные отношения с молодыми юношами.

Челлини не в первый раз всплывает на моем читательском горизонте, ведь когда-то давно пришлось познакомиться с "Асканио" Дюма, который был вдохновлен на создание своего романа опубликованной за столетие до этого рукописью автобиографии Челлини. Что Асканио, что собственноручная биография творца не вызывают такого уж вдохновения, не погружают в эпоху или мы просто оказались с Челлини на разных полюсах и с его эпохой. Да и бахвальство его поражает масштабами, которые нельзя оправдать даже значительностью фигуры и вклада в культуру, а потом уже просто откровенно надоедает и приходит мысль, что "Асканио" был не так уж и плох.

Наверное, дряблый текст можно оправдать временем создания и вообще, писал не он, он только диктовал, но замороченный шершавый текс, как опись из бухгалтерской книги с перечислением всего сделанного за жизнь, вряд ли сделает погоду за окном солнечнее, а жизнь читателя - насыщеннее.

Не знаю даже, стоит ли рассуждать о моральных составляющих текста (точнее, их отсутствии), но представим, что времена и нравы эпохи Возрождения были посвободнее наших и всякие ситуации сексуального характера, в которых участвует Челлини, воспринимались тогда по другому и было обычным делом для великого человека обрюхатить, а потом сбагрить куда-то девчонку. А уж про его взаимоотношения с натурщицами и одной в особенности я вообще молчу.

Эта книга как раз из того разряда, которая вызывает диссонанс, ведь на тоннаж текста смысла приходится крайне мало.

Даже не знаю, как верно мне высказать все, что я чувствую после прочтения этой книги.
Закрыв ее, не сразу я смогла собраться с мыслями, чтобы написать хотя бы пару внятных строк.
А все потому, что книга просто поразила меня в самое сердце.
Свой правдивостью, искренностью, реальностью.
Это рассказ о прожитой жизни. Автор делиться с читателем всем, не утаивает ни малейшей подробности, в каком бы свете она его не выставляла. И за эту честность книга понравилась мне еще больше. А еще он прожил ярку жизнь творческого человека. Его безудержная энергия находила выход во многих занятиях, профессиях. Так что рассказать ему было о чем.

Не даст покоя сердцу
Не даст покоя рукам
Бросивший вызов Древним
Бросивший вызов богам

Бенвенуто Челлини за свою достаточно долгую для Средневековья жизнь успел сделать очень много. Безусловно неординарно одаренный молодой человк добивался успеха в любом деле: игра на музыкальных инструментах, езда на лошади, фехтование, стрельба из различных видов оружия, рисование, ювелирное дело от малых форм до крупных и, наконец, его наиболее известное из дошедших до нас образцов - скульптура.

Порой, читая его воспоминания, начинаешь сомневаться в правдивости рассказчика, но так хочется верить в приключения этого горячего гасконца, итальянца флорентийца, хотя иногда кажется что некоторые приключения он придумал для большей увлекательности книги. Книга написана хоть и не очень умело, и порой бывает скучна человеку нашей скорости мышления, но, тем не менее, Бенвенуто Челлини отнесся к ней как и ко всем своим творениям очень ответственно и применил все возможные приёмы пытаясь сделать свою книгу достойно. Как истинный скульптор он взял прочную основу - автобиографию, анатомически верно рассчитал размеры и точность каждой части, как ювелир, придал блеска высокосветскими речами и разговорами, как архитектор разместил все ключевые моменты биографии в выгодных местах, вставил прекрасный бриллиант - историю создания скульптуры Персей, и добавил множество других украшений.

Чувствуется,что литературой Челлини занялся поздновато и не успел отточить мастерство - помешала смерть, ну и что, Челлини остался в анналах человеческой культуры навсегда множеством других своих работ.

А что там было в пути...
эти женщины...метры...рубли
Неважно когда, семь кругов беспокойного лада
Позволят идти, наконец не касаясь земли.

Для средневековья вполне
Хорошо