Петербург

И накануне
начала взаимных разочаровании и чувства раскаяния, так легко могущего
перейти с его стороны в ненависть, господь опустил занавес над ее
житейской драмой и прекратил биение бедного сердца, только что пережившего
высокое и последнее в жизни блаженство. И к нему он был милосерден, не
простерев до конца свою карающую десницу. Возродив его духовно, дав
испытать заснувшей, быть может, душе нравственный толчок и подъем, он не
допустил ее вновь опустить крылья под влиянием житейской прозы и семейных
сцен самого грубого характера. Он возродил. Он дал урок, но не покарал и
не уничтожил своим отмщением.
(К истории Розалии Онни)

"В каждом литературном произведении, - говорил он (Л.Толстой), -
надо отличать три элемента. Самый главный - это содержание, затем любовь
автора к своему предмету и, наконец, техника. Только гармония содержания и
любви дает полноту произведению, и тогда обыкновенно третий элемент -
техника - достигает известного совершенства сам собою". У Тургенева, в
сущности, немного содержания в произведениях, но большая любовь к своему
предмету и великолепная техника. Наоборот, у Достоевского огромное
содержание, но никакой техники, а у Некрасова есть содержание и техника,
но нет элемента действительной любви.
У современной критики (конец восьмидесятых годов)
писателю нечему научиться, так как она почти вовсе не касается
содержания, а оценивает технику, тогда как задача критики - найти и
показать в произведении луч света, без которого оно ничто. Надо писать
pour le gros du public [для широкой публики (фр.)].
Суд таких читателей и любовь их есть настоящая награда писателю, и вкус
большой публики никогда не ошибается, несмотря на замалчивание того или
другого произведения критикой. Такая публика ищет нравственного поучения в
произведении, как бы рискованно ни было его содержание, то есть как бы
откровенно ни говорилось в нем о том, о чем вообще принято лицемерно
умалчивать. Наоборот, сатира и ирония не найдут себе отклика в массе. Для
того, чтобы вполне оценить и понять Салтыкова-Щедрина, нужно принадлежать
к особому кругу читателей, печень которых увеличена от постоянного
раздражения, как у страсбургского гуся.

С.304: "А на первом представлении "Руслана и Людмилы" не только публика демонстративно зевала, шикала, но даже музыканты, исполнявшие эту дивную музыку, шикали из оркестра ее автору, и когда он, смущенный всем этим и не зная, выходить ли на сцену на требование небольшой группы зрителей, обратился к находившемуся вместе с ним в директорской ложе начальнику Третьего отделения, генералу Дубельту, то последний внушительно сказал ему: "Иди, иди, Михаил Иванович, Христос больше твоего страдал".

(А. П. Чехов)

С. 188: "В том же 1880 году, летом, члены рижского русского певческого и литературного общества "Баян" совершали свой обычный ежегодный праздничный выезд в Дуббельн и, пользуясь пребыванием в последнем Гончарова, П. Д. Боборыкина и меня, пригласили нас на свой праздничный обед с музыкой и речами. Иван Александрович был этим приглашением совершенно выбит из колеи, написал старшинам письмо, умоляя "пощадить и простить" его, утром в день выезда "Баяна" из Риги телеграфировал о том же, боясь, что заказное письмо могло не дойти, а когда на реке Аа показался украшенный флагами пароход с участниками "выезда", то, опасаясь, что его могут прийти уговаривать, поспешно ушел на берег моря и проскитался там один, пока пускавшиеся с отходившего обратно парохода ракеты не указали ему, что опасное для него торжество окончилось".

(И. А. Гончаров)

"Его переписка могла бы составить целые томы, так как он поддерживал корреспонденцию с близкими знакомыми часто и аккуратно, причем письма его представляют прекрасные образцы того эпистолярного рода, который был привычен людям тридцатых и сороковых годов. Это была неторопливая беседа человека, который не только хочет подробно и искренно поделиться своими мыслями и чувствами и рассказать о том, что с ним происходит, но и вызвать своего собеседника рядом вопросов, участливого внимания и милых шуток на такое же повествование. Современный человек почти уже не знает подобных писем. Все свелось к деловой краткости и телефонному или, вернее, телеграфному стилю для того, что называется "констатированием фактов". Среди деловой суеты и нервномятущейся жизни всем стало некогда, и старый "обмен мыслей" заменился лаконичностью открытого письма".

("И. А. Гончаров", опубликовано в 1911 году)

С.112: "чти на каждом шагу, и он сам с мияОй улыбкой внутреннего удовлетворения говорил, что русское общество его простило. В этот свой приезд он очень мучился припадками подагры и однажды просидел несколько дней безвыходно в тяжелых страданиях, к которым относился, впрочем, с большим юмором, выгодно отличаясь в этом отношении от многих весьма развитых людей, которые не могут удержаться, чтобы прежде всего не нагрузить своего собеседника или посетителя целой массой сведений о своих болезненных ощущениях, достоинствах врачей и качествах прописанных медикаментов".

(И. С. Тургенев)

С. 122: "...поэтому поезд, отправившийся из Петербурга 4 июня в четыре часа, носил совершенно своеобразный характер. В его вагонах сошлись очень многие видные представители литературы и искусства и депутаты от различных обществ и учреждений. Общность цели скоро сблизила всех в одном радостном ощущении того, что впоследствии А. Н. Островский назвал в своей речи "праздником на нашей улице".

Хорошему настроению соответствовал прекрасный летний день, сменившийся теплым и ясным лунным вечером. В поезде оказался некто Мюнстер, знавший наизусть почти все стихотворения Пушкина и прекрасно их декламировавший.

Когда смерклось, он согласился прочесть некоторые из них.

Весть об этом облетела поезд, и вскоре в длинном вагоне первого класса на откинутых креслах и на полу разместились чуть не все ехавшие. Короткая летняя ночь прошла в благоговейном слушании "Фауста", "Скупого рыцаря", отрывков из "Медного всадника", писем и объяснений Онегина и Татьяны, "Египетских ночей", диалога между Моцартом и Сальери. Мюнстер так приподнял общее настроение, что, когда он окончил, на середину вагона выступил Яков Петрович Полонский и прочел свое прелестное стихотворение, предназначенное для будущих празднеств и начинавшееся словами: "Пушкин это старой няни еказка". За ним последовал Плещеев, тоже со стихотворением ad hoc [к данному случаю (лат.)], - и все мы встретили, после этого поэтического всенощного бдения, восходящее солнце растроганные и умиленные".

(И. С. Тургенев)