Роскошь

Что остается человеку, который, пребывая в мире, из которого ушла вера, чувствует ничтожность своего существования, что остается ему, кроме как бежать самого себя, искать забвения в играх и фейерверках вселенского увеселения? Эта будет победа личной морали собственного удовольствия над общественной моралью королевской службы; перерождение престижа «быть» в престиж «обладать»; разрушение «величия» в пользу «обладания»; триумф денег ради денег, ставших отныне мерой всего, благодаря которым можно нравиться и наслаждаться.

пока в обществе преобладали дворянские ценности, такие как праздность, буржуа, получив прибыль от торговли, то есть деятельности презираемой, не мог «упрочить» свои социальные достижения, если не «облагородился» или, по крайней мере, не отошел от дел, не стал жить, по примеру дворянина, на ренту, на доходы от земель: а это означало отрицание своих изначальных ценностей, принятие такого образа жизни, в котором отсутствует понятие «выгода»; он должен был поменять «иметь» на «быть», это и означало стать «благородным человеком».

«Великое искусство богатства утончённого и просвещённого, - писал Арну Фреми, - заключается в том, чтобы уметь сделаться незаметным, чтобы не выпячивать его перед людьми бедными, не смущать их. Понимают ли это сегодняшние богачи?» Нет, конечно, потому что для них «<…> быть богатым <…> означает жить в своё удовольствие, главенствовать, выставлять себя напоказ, дать почувствовать другим своё превосходство <…>».
В условиях лёгкого и стремительного торжества лишь недавно полученных состояний, а также слишком грубых и неловких попыток интегрироваться в «изысканное общество» последнему только и остаётся, что тонко и искусно сопротивляться, так, чтобы исключить возможность подделок. «Когда сверх всякой меры увеличилось количество всякого рода отличительных знаков, - отмечают Жуи и Жей, - своеобразным отличием становится не иметь их вовсе». Те, кто владеют достаточным богатством и достаточно давно, чтобы самим не стать собственностью своей собственности, будут стремиться к демократической простоте, которая сделается своеобразным стилем. Этот стиль проявит себя в условиях кажущегося единообразия, но при этом будет стремиться к наивысшей простоте: «<…> простота роскоши сменилась роскошью простоты», - как писал Бальзак. Вот почему эта простота, хотя и зародилась в буржуазной среде, войдёт в моду не у кого-нибудь, а именно у аристократии, причём ещё со времён Реставрации, аристократии, прекрасно приспособившейся к новым условиям и в совершенстве овладевшей манерой поведения, которое в иной ситуации сама сочла бы противным природе или же вовсе отступничеством. Разве её придворная жизнь – своего рода противоположность богатству и профессиональным умениям набирающей силу буржуазии – не приучила её ко всей этой культуре символов, к знаковой виртуозности, в этом мире, где значения имеют лишь формальности? А это наследство, не сделается ли оно чем-то вроде защитного рефлекса против пошлости и грубости современных нравов? В этом отношении весьма красноречиво кажется негодование госпожи де Жирарден: «Странная, однако, вещь! Чем богаче обставлены покои, тем проще нравы, тем вульгарнее манеры; кафе, театры и кружки соревнуются в обилии хрусталя, в числе картин и богатстве позолоты, но завсегдатаи этих великолепных заведений одеваются, как привратники, и разговаривают, как извозчики. Они не снимают шляпы – и какой шляпы! <…> они шумно пьют скверное вино, горделиво курят скверный табак, торжественно прогуливаются в обществе некрасивых женщин. Богатство, которым они себя окружают, лишь подчёркивает заурядность их манер; ведь они предстают в ярком свете; их нельзя не заметить! Как прекрасно обрамление – и как унылы герои! Вообразите персонажей Тенирса в раме стиля Людовика XV и не забудьте, что персонажи эти, к несчастью, живые». Поэтому никогда ни квартал Шоссе-д’Антэн – слишком дешёвый и суетливый, ни Марэ – слишком серьёзный и убогий, не смогут претендовать на изысканную элегантность предместья Сен-Жермен: «<…> в противоположность новоявленным богачам, которые вываливают чуть ли не на улицу роскошь своих недавно выстроенных особняков, самые красивые и старинные особняки квартала Сен-Жермен не выставляют ничего напоказ и нисколько не привлекают взгляд. Невысокие здания с маленькими окнами и постоянно закрытыми воротами – вот и всё, что может увидеть прохожий. <…> хотя в особняке около полутора десятков слуг, вы не услышите их голосов»

А представитель древнего дворянского рода, которому станут подражать всякого рода удачливые разночинцы: негоцианты, откупщики, работорговцы, члены парламента или финансовая верхушка, сможет принять вызов роскоши, лишь рискуя еще больше погрязнуть в долгах, и это он, у которого суть жизни сведена к потреблению в чистом виде, потреблению ради почета и удовольствия, который не должен унижать себя производительным трудом, опускаться до подсчетов и накоплений. Как рассуждает Лабрюйер: «Упадок людей судейского и военного звания состоит в том, что свои расходы они соразмеряют не с доходами, а со своим положением».

До тех пор пока иерархия положений и возможностей будет казаться естественной или зависящей от божественной воли, роскошь будет восприниматься как нормальное проявление богатства, доставшегося, разумеется, меньшинству, но для того, чтобы это самое меньшинство его выставляло напоказ и потребляло на глазах у всех. Причем делается это нарочито демонстративно: «<…> народом управляют не при помощи постановлений, не здравыми приказами. Необходимо внушить почтение, обратившись к его чувствам, доказать свою власть, подчеркнув отличительные признаки Монарха, Судейского сословия, Служителей культа. Необходимо, чтобы сам их облик свидетельствовал о могуществе, о доброте, основательности, святости, о том, каким бывает или каким должен быть представитель определенного класса, Гражданин, облеченный неким званием и саном