Сложное отношение к Дмитрию Быкову всё-таки завершило формироваться. Я не люблю его поэзию и не доверяю его прозе, а вот окололитературоведческие вещи читаю с удовольствием, хотя и понимаю прекрасно, что он берёт больше вширь, чем вглубь — с другой стороны, а зачем мне самой "вглубь" такого количества вопросов? Если что-то из этого списка заинтересует, то уже тогда я к соответствующим монографиям и побегу. Пока же "Советская литература. расширенный курс" Быкова сослужила хорошую службу — лично мне после неё хочется бежать и читать советскую литературу запоем, наслаждаясь тонкими языковыми играми и провокационными сюжетами, хотя я и без Быкова её любила. Но тут уже вступает в действие эффект эмпатии — так сочно автор рассказывает о своём удовольствии от прочтения, что немедленно хочется проверить, соответствуют ли действительности ярлыки гениев, которые Быков так щедро раздал советским писателям (а вот вам спойлер: как по мне, так соответствуют, в этом наши с автором вкусы почти полностью совпадают).
Всё же "Советская литература. Расширенный курс" — книга хитрованская. Потому что это та же самая "Советская литература. Краткий курс", которую автор уже публиковал раньше, но с добавлением 12 новых статей. Причём старые статьи даже не отредактированы — так из текста следует, что Борис Стругацкий всё ещё жив и здоров, и было бы это действительно очень круто, ежели так, но ведь увы, увы... Или вот говорит он, что у Аксёнова два гениальных романа, об одном всю стать. трещит, а о втором — ни слова. Приходится лезть в интервью и узнавать, какой второй роман он считает великим. Кому интересно, то добавились статьи про Пантелеева, Луговского, Тынянова, Замятина, Шварца, Николаеву, Гроссмана, Надежду Мандельштам, Галича, Виктора Некрасова, Высоцкого и Сергея Михалкова. Сразу оговорюсь, что "статья" — очень громкое слово, равно как и "курс" на обложке. Это ни в коей мере не учебник, не пособие и даже по-хорошему не литературоведение, как таковое, а эссе совершенно разного рода и вида. В каких-то из них быков рассказывает и о биографии, и о произведениях в целом, где-то просто даёт свою оценку, где-то пересказывает текст или даёт голые свои ощущения, а иногда зациклится только на одном произведении автора — и словно других больше и не существовало никогда. Поэтому я и называю их "окололитературоведческие" — хорошие приятные вещи для дополнения собственного читательского опыта, потому что Быков, как ни крути, читатель очень дотошный, "качественный" и внимательный, своим опытом всегда готов поделиться. Правда, к сожалению, с годами мало что добавляется к уже сформированному видению творчества, так что если вы слушали лекции Дмитрия Быкова, например, про Есенина или Горького или читали про них статьи где-нибудь в журналах, то почти ничего или совсем ничего нового вы не узнаете. Текст один и тот же по внутреннему наполнению, только слова по-разному поставлены.
А дальше я не буду рассусоливать про каждую статью, как-никак их 45. Давайте, так сделаю. Под катом напишу, о ком статья, какие произведения сам Дмитрий Быков рекомендует прочитать в этой статье и дам цитату-другую из автора, чтобы было понятно направление мыслей Быкова об авторе. Получится такой цитатогайд. А дальше вы уже сами решите, чтокудаи_как. Ну и этот "список советской литературы для чтения" можно распечатать, он очень неплохой.
1. Максим Горький. Читать: "Карамора", "Как поймали Семагу", "Челкаш", "Городок Окуров", "Исповедь", "Мать" (не лучшее), "Жизнь Клима Самгина" (отдельные главы), "На дне", ранее — кроме романтических рассказов (можно сделать исключение для "Старухи Изергиль" ради образа самой старухи), "Однажды осенью", "Супруги Орловы", "Двадцать шесть и одна", "Старик", "Егор Булычов и другие", "Мамаша Кемских", "Отшельник", "Страсти-мордасти".
Горький одержим безобразным
.
Горький — мастер динамичного сюжета, замечательный портретист, способный несколькими штрихами изобразить героя точней и убедительней, чем умели в большинстве своём его современники.
2. Анатолий Луначарский. Читать не надо, так как графоман. Но мужик хороший!
Он был вообще человек остроумный, что как-то не особенно заметно в его теоретических работах и почти не отразилось в пьесах, действительно очень дурновкусных.
Разговоры о его графоманстве давно набили оскомину, но, по-моему, лучше министр культуры, пишущий графоманские пьесы, нежели не пишущий никаких.
3. Анна Ахматова. Читать лирику, самоесамое — "Поэма без героя" и предисловие к "Реквиему".
...культ Ахматовой созидался по преимуществу истеричками, воспевавшими её с аханьем и придыханьем, а потому вызывающими естественное желание несколько снизить навязчивый пафос. Проблема в том, что лирический герой — в отличие от героини, заполнившей собой всё пространство, — в ахматовской поэзии как бы и не нужен, его нет, и это, кстати, обеспечивает хлебом и маслом немаленький отряд славистов, гадающих, что кому посвящено.
4. Сергей Есенин. Читать: раннее, "Инония", "Сорокоуст", "Пугачёв", "Страна негодяев", "В том краю, где желтеет крапива...", "Песнь о собаке", "Чёрный человек". Плохое: "Письмо к матери", "К собаке Качалова", "Отговорила роща золотая", "Клён ты мой опавший", "Русь Советская". Из советской реальности появились "Пришествие", "Иорданская голубица", "Небесный барабанщик", "Пантократор", "Исповедь хулигана".
Есенин стал близок народу (точней — люмпенизированной и самой отвратительной его части), когда деградировал и спился; здорового и действительно очень талантливого Есенина в полном блеске его природного дара в России почти не знают.
5. Исаак Бабель. Читать: "Одесские рассказы", "Иван-да-Марья".
Но из России при всём желании не сделаешь одну большую Одессу — нету в ней столько моря и столько евреев, столько греков и столько солнца. Главное же — у её народа нет чувства принадлежности к единой и щедрой матери. Есть у него только тоска от ощущения вечного сосущего долга перед неласковой, суровой мачехой, требующих новых и новых жертв неизвестно во имя чего. Вот об этом Бабель и написал.
6. Александр Грин. Быков сравнивает его одновременно с По, Лавкрафтом, Бирсом и Кафкой. Читать: "Земля и вода", "Враги", "На солнечном берегу", "Алые паруса", Сердце пустыни", "Крысолов", "Колония Ланфиер" да и вообще рассказы.
Яркость Грина не олеографическая, а сновидческая, влажные ослепительные краски детской переводной картинки, воспоминание о мире, где все мы когда-то были и по глупости своей променяли его на вид из окраинного окна.
7. Фёдор Панферов. Не читать его "Бруски", так как он специально пишет плохо.
Мать, прилежно и с наслаждением прочитавшая всю программную литературу филфака, не смогла продраться только через два романа: — "Коммунисты" Арагона и "Бруски" Панферова. Эти последние в домашнем жаргоне обозначали уровень, ниже которого не может быть ничего: про безнадёжную книгу мы и поныне говорим — "полные бруски".
"Бруски" в самом деле отражают стремление отнюдь не бездарного человека писать плохо, совсем плохо, ещё хуже — картина получается трогательная и поучительная.
Читать "Бруски" целиком так же тягомотно и необязательно, как копать глинистую землю: всё ясно уже по капле этого вещества, а за героев не болеешь — судьбы их мало волнуют даже автора, да что там, сами они мало о себе заботятся.
...Этот роман трудно читать и невозможно любить, и годится он скорее для наглядного примера, нежели для повседневного читательского обихода.
8. Антон Макаренко. Читать: "Флаги на башнях", можно ещё и "Педагогическую поэму", но она слабее.
Воспитание — не только авторская работа, но и точная наука. Иной вопрос — что педагогика Макаренко немыслима без общественного контекста, без общенациональной утопии.
9. Леонид Пантелеев. Читать: "Республика ШКИД", "Честное слово", "Пакет", "Я верую", "На ялике","Буква ТЫ", "Наша Маша".
Леонид Пантелеев (Алексей Иванович Еремеев) — самый наглядный и вместе с тем самый странный из советских писателей, заглянувший на такую глубину, что ему пришлось с этим тайнознанием всю жизнь просидеть в спасительном гетто детской литературы.
Считается, что милосердие — признак мягкости, чуть ли не слабодушия. Пантелеев — один из немногих, кто доказывает: нет, для милосердия как раз и необходим тот самый стальной внутренний стержень.
10. Михаил Зощенко. Не читается сейчас так ярко из-за утраченного языкового контекста. Читать: "Аристократка", "Баня", "Светлый гений", "Голубая книга". Плохое: "Чёрный принц", "Партизанские рассказы", "Перед восходом солнца", "Мишель Синягин".
Зощенко вызывал восторг у интеллигентного читателя и ненависть у властей именно тем, что каждым своим словом свидетельствовал о прежних временах, напоминал о них, показывал бездны советского падения — видимые лишь тому, кто знал поздний русский романтизм.
Он рассказывал пошлые, но живые истории пошлым, ажурно выстроенным языком, в котором последние остатки великой литературы соседствуют с базарной руганью.
11. Юрий Олеша. Читать: всё кроме "Списка благодеяний".
Олеша всю жизнь безоглядно и бессмысленно тратил своё время, потому что не было дел, достойных его ума и соответствующих его нраву; приходилось виртуозно и целеустремлённо саморазрушаться.
Олеша был писателем с врождённым чувством гармонии. Видеть регулярное, ежедневное, невыносимое искажение этой гармонии он не мог. И потому его литература свелась к заметкам в дневнике — жанру, в котором сейчас пишет подавляющее большинство литераторов, жанру "Живого журнала", куда перебежали все, кто умеет составлять слова и фразы.
12. "Большие пожары". Это коллективный роман, очень сумбурный, читать необязательно, у Быкова подробный пересказ с объяснением, что к чему. Писатели подставляют друг друга, громоздят нелепицы и всё скатывается в уныние.
Дикое чтение являет он собою!
Но сам эксперимент и ныне представляется забавным: а что если бы собрать нынешних да и задать им написать роман? Завязку, естественно, попросить у Пелевина. Петрушевская наделит всех героев геморроем, колитом и беременными пятнадцатилетними дочерьми с огромными глазами и пересохшими губами. Сорокин пустит половину героев под нож, а других заставит сожрать получившийся фарш. Лимонов придумал бы нам классную девочку-сучку с винтовкой и лимонкой, Алексей Иванов перенес бы действие в Пермь и густо разбавил местной лексикой, Захар Прилепин отправил бы героев на баррикады, Денис Гуцко подпустил бы мыслящего охранника, Роман Сенчин ввел бы озлобленного на рутину жизни мелкого коммерсанта с подпольными комплексами, Владимир Маканин (если бы уговорили) ввел бы в действие лаз, одним концом упирающийся в спальный район, а другим — в Чечню; Вячеслав Рыбаков подвел бы под все это дело социологическую базу, Сергей Лукьяненко убрал бы оставшихся положительных героев с помощью вампиров, а отрицательных — с помощью дозоров, Александр Кабаков отправил бы героев в политкорректное будущее, а Токарева в конце всех их переженила бы к общему удовольствию.
13. Валентин Катаев. Читать: "Трава забвения", "Святой колодец", "Уже написан Вертер", "Отец", "Белеет парус одинокий", "Хуторок в степи", "Кубик", "Алмазный мой венец", "Разбитая жизнь, или Волшебный рог оберона", "Цветик-семицветик". Не читать: "Поездки на юг".
Валентин Петрович Катаев был лучшим советским писателем.
При всём том Катаев был гений, что очень трудно сочетать со званием лучшего советского писателя. В поздних катаевских сочинениях эта тоска по уходящей жизни достигает такого накала, что читать их физически больно: обжигаешься.
Катаев был писателем этой единственной темы — уходящего времени, уничтожаемых им на каждом шагу прелестных частностей, мелочей, деталей, этих превосходных вкусностей и роскошей, вещей и слов...
14. Владимир Луговской. Читать: "Медведь", "Кленовый лист", "Середина века". Плохое: "Солнцеворот", "Синяя весна".
В истории литературы — русской в особенности, поскольку сохранить внутренний стержень тут особенно сложно, — много случаев, когда поэт со всеми задатками не состоялся и знают о нём единицы.
Луговской не погиб, но непоправимо надломился в конце тридцатых...
15. Николай Шпанов. Не читать, плох.
...Бруштейн рассказала притчу из своего виленского детства. Дети лепят костёл из навоза, мимо идёт ксёндз. "Ах, какие хорошие, набожные ребятишки! А ксёндз в этом костёле будет?" — "Если говна хватит, то будет", — отвечают юные наглецы. "Так вот, товарищи, — закончила Бруштейн, — в романе товарища Шпанова говна хватило на всё!"
16. Константин Федин. Читать: только "Города и годы".
Может, такова и была судьба Федина — написав по стечению обстоятельств одну действительно классную книгу, сосредоточиться на литературной критике...
17. Юрий Тынянов. Читать: "Смерть Вазир-Мухтара", "Восковая персона", "Кюхля", "Подпоручик Киже".
Тынянов перенёс на прозу открытые им принципы поэтического языка. Проза Тынянова похожа на стихи "теснотой словесного ряда", плотностью, строфическим делением. Многие говорили, что это проза итоговая, перенасыщенная, что она не создаст школы, поскольку после него такую прозу писать нельзя.
18. Михаил Шолохов. Читать: "Тихий Дон".
Страшная книга. И очень хорошая. так и видишь молодого человека, который, сочиняя её, повзрослел — и додумался до такой горькой правды о своём звероватом и трогательном народе, что больше ничего подобного написать не смог.
19. Леонид Леонов. Читать: "Пирамида" (для самых упорных), "Бродяга", "Вор", "Русский лес", "Бурыга", "Туатамур", "Метель", "Нашествие".
Он представитель коренной, дохристианской, в каком-то смысле даже и не языческой России, но эта Россия — самая настоящая, и романы Леонова написаны самым настоящим русским языком, лишь чуть более нейтральным, чем хлебниковский или платоновский...
Леонов привлекает и — больше того — притягивает тех, кого не устраивают матрицы; тех, кто пытается понять, как всё устроено на самом деле, а не притянуть действительность к той или иной доктрине.
20. Евгений Замятин. Читать: "Мы", "Бич Божий", "Наводнение", "Островитяне", "Уездный", "На куличках", "Огни святого Доминика".
Замятин уехал — и главной своей книги, мнится, так и не написал.
В том-то и драма, что при всей своей — истинно лесковской, ремизовской — языковой виртуозности, при идеальном владении языком российской провинции, при фантастическом чутье, позволяющем стилизоваться то под сказ, то под декрет, то под речь уездного большевика-фанатика, — Замятин всю оставался писателем глубоко европейским; в европейской традиции писал свои ранние драмы и повести, в европейской же традиции написал "Мы", из которых потом Хаксли и Оруэлл щедро черпали; в европейском же духе написал и роман об Атилле, и вёл себя всю жизнь в полном соответствии с европейским этикетом, почему и оставался здесь — назовём вещи своими именами — чужаком.
21. Михаил Булгаков. Речь только о романе "Мастер и Маргарита", его и читать.
Обычно между нами писателем стоит ещё и орда читателей-почитателей, способных скомпрометировать неумеренными восторгами кого угодно.
Когда в одной книге сводятся Христос и коммунальные кальсоны, всегда есть шанс, что метафизическая высокая проблематика перетянет коммунальную в иной регистр, но чаще случается наоборот: кальсоны компрометируют тему Христа, утаскивают её в быт, в социальную сатиру, в анекдот.
22. Евгений Шварц. Читать: "Золушка", "Дон-Кихот", Обыкновенное чудо", "Снежная королева", "Дракон", "Тень", "Голый король".
Шварц первым у нас угадал великую символистскую драматургию второй половины века, он был первым предтечей Ионеско и Дюренматта, он возродил сказку до Толкиена, — и никто не могу ему ничего посоветовать, потому что он этот жанр философской сказки заново изобрёл, совершив подвиг, подобный андерсеновскому.
23. Илья Эренбург. Читать: "Хулио Хуренито" и "Оттепель", можно средненькие "Девятый вал" и "Бурю".
С Эренбургом получилось интересно: его никто — ну, почти никто — не читает и не перечитывает, едва ли многие перечислят его наиболе значительные сочинения или стихотворные сборники, и даже знаменитая его военная публицистика читается лишь профессионалами да историками. <...> И тем не менее, что-то мешает отнести его сочинения к разряду советских кирпичей, записывать автора в безнадёжно отжившие...
24. Галина Николаева. Читать необязательно: крепкие производственные романы.
Важно то, что автору удалось придать производственному роману дополнительное, философское измерение, то, что роман заговорил о куда более глубоких язвах, чем "культ личности".
25. Александр Твардовский. Читать: "Дом у дороги" и "Тёркина".
Общеизвестно, что заплачешь не от всякого потрясения — надо ещё разрешить себе заплакать, и сделать это можно лишь в условиях относительной расслабленности, или, точней, паузы после долго и страшного напряжения. В бою-то не плачут. Вот нечто подобное улавливает Твардовский: сочетание тоски и силы, почти бабьей сентиментальности и абсолютно мужской надёжности — то есть, грубо говоря, трагизма, но и поправимости всего, — как раз и позволяет читателю расплакаться, светло и облегчающе.
26. Борис Слуцкий. Читать: "Кёльнская яма", "Лошади в океане", "Капитан приехал за женой".
...надо писать, чтобы бороться с распадом — мировым ли, своим ли собственным... В случае Слуцкого речь шла прежде всего о преодолении собственной болезни, личного глубинного неблагополучия — поэзия была тем способом самоорганизации, приведения себя в чувство, которым он пользовался многие годы для борьбы с депрессиями, с ужасом мира, это была единственная опора, с помощью которой он умудрялся, столько натерпевшись и навидавшись, сохранять рассудок.
27. Василий Гроссман. Читать: "Жизнь и судьба", "За правое дело".
...Гроссман вещает. И это вещание раздражает ещё и потому, что говорит он — с толстовским пафосом, с огромным замахом — чаще всего вещи довольно очевидные: о необходимости свободы, о природе фашизма, о том, что отличает живого от мёртвого. Гроссман серьёзен, трагичен, чист, как Лидия Чуковская, которую подруги прозвали Немезидой. И от этого, даже когда он абсолютно прав или вполне оригинален, прислушиваться к нему не хочется: с этим автором не поговоришь, он слишком высоко себя ставит.
28. Константин Воробьёв. Читать: "Картины души", "Убиты под Москвой", "Мой друг Момич", "Крик", "Великан", "И всему роду твоему".
Воробьёв был самым американским из русских писателей, странным сочетанием Хемингуэя и Капоте.
29. Вера Панова. Читать: "Кружилиха", "Спутники", "Серёжа", "Времена года", "Который час?", "Сентиментальный роман", "Конспект романа", "Шура, Маня и Аня", "Легенда об Ольге", "Мальчик и девочка", "Валя", "Володя", "Трое мальчишек у ворот", "Про Митю и Настю".
Панову трудно разбирать, почти невозможно пародировать, приём у неё спрятан, а темы подчёркнуто будничны; ни тебе стилистических излишеств, ни эффектных концовок — голо, но уютно.
Панова не пишет о повседневности, считая её суетливой; она говорит о том, что, по её определению, "вдавилось в сердце".
30. Александр Шаров. Читать: "Ежинька", "Мальчик Одуванчик и три ключика", "Хмелев и Лида", "Жизнь Василия Курки", "Поминки", "Повесть о десяти ошибках", "Необыкновеный мальчик и обыкновенные слова", "После перезаписи".
Ещё Андерсен показал, что сказка обязана быть грустной и, пожалуй, даже страшной: не то чтобы ребёнка с его жизнелюбием и детской жестокостью надо было нарочно "прошибать" чем-то ужасным, но просто ребёнок чувствует ярко и сильно, а потому и искусство, с которым он имеет дело, должно быть сильным, как фильмы Ролана Быкова с их прямотой, как сказки Платонова и Шарова, как детские стихи Некрасова. Шаров действительно сочинял очень грустные истории. Но помимо этой грусти и милосердия, помимо тех безусловно тонких и высоких чувств, которые он внушал, — в его детской и взрослой прозе жило чувство непостижимости и необъяснимости бытия, бесплодности всех усилий, неизбежности общей участи.
31. Надежда Мандельштам. Читать: "Воспоминания", "Вторая книга".
Читая книги Надежды Мандельштам, мы всё время слышим авторский крик — но ни на секунду не забываем, что это крик затравленного зверя, загнанного беглеца, что в этом крике и надежда на милосердие, и лепет оправдания, и безумная жалость ко всем товарищам по участи; книги Надежды Мандельштам — не приговор от некоей последней инстанции, и нету там ни намёка на собственную непогрешимость. Автор ведёт себя столько раскованно и временами разнузданно, что явно не примеряет роль пророка или судьи.
32. Варлам Шаламов. Читать: "Колымские рассказы", "Вишера", "Четвёртая Вологда", "Очерки преступного мира", "Крест".
Шаламов в своей прозе сделал всё возможное, чтобы внушить абсолютность и предельность пережитого им кошмара. Жутко звучит, если вдуматься: единственный писатель в мировой литературе, которому нельзя возразить. Тоталитаризм в чистом виде.
33. Александр Галич. Читать лирику.
Думаю, никто из российских бардов не подходил так, как Галич, именно для массовой популярности, для самой широкой аудитории, — но ему в этой аудитории было отказано. Тут сплелись факторы объективные и субъективные — но собственной его вины здесь, я думаю, не было никакой. Его песни не получили такого распространения, во-первых, из-за своей сложности и даже, пожалуй, виртуозности — а главное, за них уже можно было серьёзно пострадать.
34. Юрий Домбровский. Читать: "Факультет ненужных вещей".
...отсутствие главной составляющей отечественного успеха, а именно потаённой или явной ущербности, привело к странному, полулегальному существованию, к полупризнанию, к пылкой любви немногих и почтительному равнодушию большинства.
35. Виктор Некрасов. Читать: "В окопах Сталинграда", "В родном городе", "Кира Георгиевна".
Он очень западный художник — в том смысле, что литературной технике, как сам признавался, учился у Дюма и Ремарка; но это как раз очень по-русски — потому что главное русское ноу-хау как раз в том и заключается, чтобы взять объективно лучшую, совершенную западную технику и насытить её куда более эпохальным, масштабным, традиционно русским содержанием.
36. Юрий Трифонов. Читать: "Обмен", "Долгое прощание", "Нетерпение", "Старик", "Другая жизнь", "Предварительные итоги", "Дом на набережной", "Нетерпение", "Отблеск костра", "Исчезновение", "Время и место", "Студенты", "Победители".
Трифонов ненавидел, когда его называли мастером "бытовой прозы", резко говорил в интервью, что бытовым бывает сифилис, и городская его проза, несомненно, не о быти, а скорей об отсутствии бытия.
Страшная густота, плотность, точность трифоновского "бытовизма" особенно наглядна на фоне его вечной тоски по живой истории...
Поэтика Трифонова — по преимуществу поэтика умолчаний.
Весь Трифонов — о том, как убивает, мучает, корёжит людей отсутствие идеи, как они убивают и унижают друг друга, побуждаемые к этому не сверхидеей, не внеположной ценностью, а банальной и уютной жаждой покоя и сытости.
37. Юлиан Семёнов. Читать не обязательно.
Беда в том, что герои Семёнова разговаривают, но не живут, — советской жизни он не знал и не понимал, стихии быта не чувствовал, инстинктивно её боялся.
38. Владимир Высоцкий. Читать лирику.
Мне интересней понять через него особенности нашей толком не изученной страны, которая, при стойком постсоветском иммунитете к маниям и культам, продолжает числить его культовым автором.
Россия любит не столько Высоцкого, — было бы наивно ожидать от массового слушателя/читателя такой продвинутости, — сколько свои черты, воплощённые в нём.
Россия отрицает само понятие форматности и труднее всего поддаётся форматированию, поскольку наиболее распространённый здесь способ существования — в щелях, вне привычных ниш, в нерегламентированных и непредсказуемых пространствах.
39. Василий Аксёнов. Читать "Остров Крым", речь только о нём. Второй гениальный роман — "Ожог".
Сложная архитектоника аксёновских романов, весьма разнообразных при относительной однотипности протагонистов, сквозные аксёновские мотивы, открытые — при всеё определённости — финалы, некоторая расплывчатость позитива при однозначном и ярко очерченном негативе заслуживают серьёзнейшего внимания: Аксёнов сказал о семидесятых и восьмидесятых нечто более важное, чем о шестидесятых.
40. Эдуард Асадов. Читать лирику и "Галину".
То, что стихи Асадова не выдерживают никакой критики с точки зрения литературных критериев, — вещь настолько очевидная, что доказывать её смешно.
41. Сергей Михалков. Читать: "Про Фому", "Мимоза", "Тридцать шесть и пять", "А что у вас?", "Если", "Гора моя", "Колыбельная Светлане".
Существует легенда о талантливом, едва ли не гениальном детском поэте, который впоследствии изнасиловал собственный дар, — но как-то относительно таланта и гения по прочтении всего корпуса детских стихов Михалова не возникает ясности.
Михалков и в детской поэзии, главном для него роде искусства, поставляет хороший второй сорт, поскольку ни на секунду не забывает об идеологической задаче.
Что до остальных его занятий, тут остаётся только развести руками: единственный его подлинный талант заключался, видимо, в стиле жизни.
42. Белла Ахмадулина. Читать лирику.
Белла Ахмадулина — персонаж не столько родной литературы, сколько общественного сознания, адресат бесчисленных читательских писем, объект либо нерассуждающих восхищений, либо гнусных сплетен, но не обстоятельных разборов.
Неприхотливый русский читатель, так любящий поэзию, что для него всякие рифмованные строчки есть уже драгоценный подарок, часто неразборчиво глотал откровенную невнятицу, принимая её за вещее косноязычие.
43. Борис Стругацкий. Читать всего, как и обоих братьев. Быков доказывает, что Стругацкие писали, в основном, о войне.
Позднего Стругацкого приходится перечитывать многажды, и не только из любви к тексту, а просто чтобы въехать.
44. Почвенничество. Читать не стоит.
Проза и поэзия деревенщиков — литература антикультурного реванша, ответ на формирование советской интеллигенции и попытка свести с нею счёты от имени наиболе несчастного и забитого социального слоя — крестьянства.
45. Массовая культура. Читать не стоит, хотя автор и отмечает высокое качество масскульта по сравнению с современным.
Второй прекрасной особенностью позднего СССР было большое количество и высокое качество массовой культуры. "Совок" был вообще страной довольно культурной, образованной, и если элита тогдашнего гуманитарного сообщества, может быть, и не поражала философическими прорывами и широтою эрудиции — то и низы не были столь очевидно быдловаты, невежественны и агрессивны.
133 понравилось
