Мы, утонувшие

Женщины не слышали этой мелодии. Они не могли. Или не хотели. Стоя на лице, они никогда не смотрели в сторону моря. Они смотрели вглубь острова. Им предстояло остаться и заделывать оставшиеся после нас дыры. Мы слушали пение сирен. Они затыкали уши и склонялись над корытом.

В Марстале все улицы и переулки были главными. Все вели к Океану. Китай находился где-то на задворках наших низеньких домов, а в окнах виднелось марокканское побережье.

У каждого жителя нашего города есть своя история, но не им она рассказана. У автора этой истории – тысяча глаз и ушей и пять сотен непрерывно строчащих перьев.

Погибшие были многочисленны, как стаи скворцов, улетающих в теплые края. Они висели над городом, подобно штормовому облаку, заслонившему солнце, и одна за другой черным пеплом погибшей надежды падали на крыши вести о смерти отца, брата, сына.

Он верил, что в каждом человеке есть что-то хорошее. Но знал, что есть и плохое, и придерживался того простого мнения, что это плохое можно исправить и обуздать.

Не важно, где ты живешь: в большом городе или в маленьком. Не важно, что ты живешь на крошечном острове посреди океана. Если у тебя есть телеграф, ты – в центре мира.

У них было много мелодий, у раковин, - своя мелодия для каждого, кто слушал. Молодым они пели о жажде странствий и дальних берегах, старикам – о разлуке и печали. Женщинам раковины пели всегда одно: утрата, утрата, монотонно, как шум прибоя.

Женщины склонны считать себя миротворцами. Они – вечные дипломаты, не по природе, а по нужде. Женщинам необходимо иметь гибкие ловкие руки. Но лишь до той поры, пока они не найдут свою цель. И тогда их руки становятся несгибаемыми, как сталь.

Самое худшее в моряке не то, что он крадет твою невинность. Самое худшее – то, что он крадет твои мечты.

В конце концов ты умер, - сказал он голове, - но ты боролся.