Юмористические рассказы

широкая публика не имеет правильного представления о том, как трудно «делать юмор». Им и в голову не приходит, что это не только трудное, но и достойное занятие. Видя готовый результат – легкую и веселую шутку, они, естественно, считают, что и сочинять ее также легко и весело. Только немногие понимают, что какой-нибудь забавный стишок Оуэна Симена, появившийся в «Панче», потребовал куда больше труда и усилий, чем проповедь архиепископа Кентерберийского, что «Гекльберри Финн» Марка Твена значительнее «Критики чистого разума» Канта, а мистер Пиквик, вышедший из-под пера Чарлза Диккенса, сделал для возвышения человека больше, чем «Веди нас, благой свет, сквозь пелену мрака» кардинала Ньюмена. Говорю это совершенно серьезно. Ньюмен только взывал во мраке о свете, Диккенс же зажег его.

Возможность получать и распространять такого рода сведения и составляет смысл жизни парикмахера. А само по себе бритье является для него занятием второстепенным. Внешний мир состоит для парикмахера из клиентов, которых надо швырнуть в кресло, связать по рукам и ногам, обезвредить с помощью всунутого в рот кляпа из мыла, а потом уже снабдить теми необходимыми сведениями о текущих событиях в области спорта, которые могут помочь этим людям провести день у себя в конторе, не вызывая открытого презрения сослуживцев.

- Вот эту книгу, "Золотые мечты", вы, как видно, считаете замечательным произведением?
Мистер Селлер бросил на меня проницательный взгляд. Он знал, что я не собираюсь покупать книгу, и, возможно, как иной раз бывает у простых смертных, ему захотелось пооткровенничать.
Он покачал головой.

• Никуда не годная книга, сэр! - сказал он. - Издатели навязали ее нам, и приходится делать все, что в наших силах. Как я понимаю, они с ней провалились и теперь обратились к нам за помощью. Они ее широко рекламируют и, быть может, кое-как протащат. Трудно сказать, как это получится, но шансы есть. Мы не теряем надежды, что нам удастся натравить на книгу церковников. Тогда, конечно, дело будет в шляпе. Но если это не выгорит, то все пропало. Кажется, совершенно никудышная книга.
• Как? Разве вы не читали ее? - спросил я.
• Боже упаси! - воскликнул мистер Селлер. У него был вид владельца молочной фермы, которому предложили стакан его собственного молока. - Хорош был бы я, если бы вздумал читать новые книги. С меня хватит того, что я успеваю следить за их появлением.

Итак, вот вам отличный материал для начала рассказа. Труп сэра Чарлза обнаруживает на следующее утро "перепуганная" служанка (служанки всегда бывают перепуганы), которая "даже не может членораздельно рассказать, что именно она видела" (они никогда не могут). Затем в замок приглашают местную полицию (инспектора Хиггинботема из Хопширского полицейского участка), и та признает себя "бессильной". Всякий раз, как читатель слышит о том, что вызвана местная полиция, он снисходительно улыбается, ибо знает, что эта полиция приезжает исключительно для того, чтобы "признать себя бессильной".

Они никого не берут с собой: только Эдуарда-моториста, Томаса-рыбака, чтобы тот следил за лесками (доктор Слайдер запрещает мужу трогать крючки, он боится инфекции), ну и еще кого-нибудь из слуг, чтобы сервировать стол. Кстати, завтракают они очень скромно - немного семги и одна-две бутылки шампанского. Муж всегда говорит, что на рыбалке почти совсем не хочется есть. Немного семги, блюдо салата и пирог с мясом - вот и весь завтрак. Ну и, конечно, шампанское: доктор Слайдер считает, что оно необходимо Питеру для профилактики. После шампанского он разрешает мужу чуть-чуть коньяка. В отношении спиртного наш доктор очень строг.

Для меня и моей младшей сестры Люси папа и мама были прекрасными родителями. Не проходило и дня, чтобы папа не поднялся наверх в детскую поболтать с нашей гувернанткой мадемуазель Фромаж (она происходила из семьи де Бри) или хотя бы не послал наверх камердинера справиться о нашем здоровье. Папа без труда различал нас, даже когда мы были еще совсем маленькими.
Мама тоже горячо нас любила и иногда позволяла спускаться в ее будуар, чтобы мы могли полюбоваться ею, когда она переодевалась к обеду; кроме того, нам разрешалось прийти поговорить с ней, пока она одевалась для прогулки в фаэтоне; а один раз, когда Люси была больна, мама невзирая на опасность заразиться, послала свою горничную ночевать в комнате Люси.

А потом начался бой. Он продолжался два часа, не считая единственного пятнадцатиминутного перерыва на завтрак. Бой был ужасен. Люди висли друг на друге, пинали друг друга ногами, били друг друга по лицу и нередко настолько забывались, что позволяли себе кусаться. Помню, как один детина огромного роста размахивал скрученным в узел полотенцем, хлеща наших людей направо и налево, пока капитан Трюм не бросился на него и не ударил его кожурой от банана прямо по губам. Через два часа с обоюдного согласия было решено, что битва закончилась вничью со счетом 61 1/2 : 62.

Еще через два дня капитан явился к завтраку в таком же замешательстве и так же отводя глаза.
— Что-нибудь случилось? — спросил я.
— Да, — ответил он, стараясь держаться непринужденно, но при этом так нервно перекатывал пальцами крутое яйцо, что чуть было не раздавил его, — к сожалению, я должен сообщить, что мы лишились боцмана!
— Боцмана? — воскликнул я.
— Да, — ответил капитан Трюм, несколько успокаиваясь, — он упал за борт. Отчасти в этом виноват я сам. Это случилось рано утром. Я поднял его на руки, чтобы он получше рассмотрел айсберг, и совершенно случайно, уверяю вас, совершенно случайно, уронил за борт.
— Капитан Трюм, — осведомился я, — а вы предприняли что-нибудь для его спасения?
— Пока еще нет, — смущенно ответил он.