Меч и ятаган

Уже не чувствовалось бремя той вины, что прежде сопровождало в нем отрицание веры, когда казалось, что он тем самым предает себя и окружающих. Сейчас словно некая пелена упала с глаз, развеялась обманчивой дымкой – и осталось ощущение свободы, портил которую лишь сквознячок страха, что все в этом мире неотвратимо заканчивается смертью. Смерть одновременно служила и четким напоминанием о необходимости жить в полную силу здесь и сейчас. И нет никакой награды в виде загробного блаженства, а есть лишь ходульное обещание рая, хоть как-то подслащающее горечь быстротечной жизни, которая для многих является лишь унылой борьбой с голодом и преждевременной насильственной смертью. Что и говорить, придумано хитро, чтобы исправно удерживать людей в узде.

Все эти долгие, прозрачно-бессонные часы он пролежал, подложив свернутый гамбизон под голову, глазея на ночной небосвод. В безоблачном небе полыхали косматые звезды. Созерцая их вечную безмятежность, он и сам преисполнялся спокойствия. Эти сияющие точки были здесь еще до того, как он сделал свой первый в жизни вдох; будут и завтра, когда он со всеми вместе канет из этого мира, пав в бою. Какая возвышенная, надменная отчужденность; плевать им на мелкую суетность человечества. Все великие дела, героические усилия, религиозный пыл, побуждающий людей убивать друг друга и охотно смотреть в лицо смерти, ничто в сопоставлении с этим непостижимым круговращением.

Несмотря ни на какие молитвы, за годы он так и не получил ответа на бередившие ум вопросы; что уж говорить о божественном озарении или о чуде. Лишь полая бездна, лишь пустота разрасталась внутри, являя извечно один и тот же однозначный выбор: или – или. Или жизнь эта – единственное, чем наделен человек, и грядет он, бренный, из праха в прах, из тьмы во тьму, принимая скоротечность своего существования; или же он избирает деяния, достойные того, чтобы остаться в скрижалях памяти людской среди имен тех, кто помогал человечеству двигаться вперед.

Войны и распри, не стихающие внутри самого христианства с его коварным своекорыстием, кичливым соперничеством между рыцарями и всяческими титулованными особами – все это лишь сумрачное мерцание, бледный отсвет того сокровенно истинного, ради чего стоит сражаться, убивать… и погибать. Орден, и только он, обладал простой и чистой нравственной ясностью, внося ее в сердце. Он противопоставлял один мир другому своеобразной антитезой. В нем не было сомнений насчет праведности урона, наносимого человеку, во всяком случае человеку с иной верой.

При входе на соборную площадь внимание Томаса перекочевало на нарядный фасад с тремя башнями из каменного кружева. Как непохоже на простые церкви Англии… Запрокинув голову, он оглядывал стройные кресты, устремленные ввысь, к лазурным небесам. В вышине кружила стайка чаек, черная на фоне слепяще-яркого неба. От такой красоты захватывало дух; казалось, в горний мир взлетает сама душа. И тут пронзила мысль: может статься, там, по ту сторону моря, в Константинополе – великом городе, переименованном турками в Стамбул, – перед огромной мечетью стоит такой же вот воин, но магометанин, и с замиранием сердца озирает золотой полумесяц. И кто знает, может, с этим самым воином ему предстоит в довольно скором времени столкнуться в бою. От такой мысли холодок прошелся по спине. Не от страха, нет; просто от гнетущей мысли, что он, Томас, обречен на перемалывание в столкновении вер и империй.