Цитаты из книги Мистики и маги Тибета

Кроме посещений ежедневных служб, во время пребывания в Поданге мне довелось стать свидетельницей ежегодной Церемонии демонов. В Тибете, позже, я наблюдала отправление нескольких ритуалов с гораздо более сильным духовным наполнением, но в моем восприятии они сильно теряли в красочности без тех усиливающих впечатление теней, что сопровождали действо в гималайских лесах. Колдуны теряют существенную долю своего авторитета, когда их видят при полном дневном освещении и в толпе. Прежде всего трапа выносили Махакалу из кабинета, где он был заперт целый год, с жертвоприношениями и колдовством. В каждом ламаистском монастыре есть храм или комната, занятая под жилище божеств – местных древних или пришедших из Индии. Последние почти потеряли свой статус тут, в Стране снегов. Не зная об их важности, тибетцы превратили их в демонов и часто обращаются с ними довольно сурово.

– Кто этот лама? – спросила я его, когда мы вернулись в бунгало для путешественников.
– Это великий гомчен, – отвечал он. – Один монах рассказал мне, когда вы были в храме, что он провел много лет один в пещере высоко в горах. Ему подчиняются демоны, и он умеет творить чудеса. Говорят, может убить человека на расстоянии и летать по воздуху.
«Что за удивительное создание!» – подумала я.
Любопытство мое было сильно подогрето тем, что приходилось читать о гомченах с Давасандупом. Много слышала о них и от принца тулку, и от разных лам: ведут они жизнь тибетских отшельников, исповедуют невиданные учения и способны на неслыханные деяния. И вот совершенно неожиданная встреча с одним из таких. Но как поговорить с этим ламой? Мой слуга далек от знакомства с тибетскими философскими понятиями и терминами и бессилен перевести мои вопросы.

Покойный, страдающий в следующем мире, обычно ограничивается тем, что описывает свои злоключения. Во время сеанса, свидетельницей которого была сама, я слышала, как кто-то сказал:
– Я встретил на пути демона, и он затащил меня к себе домой. Он сделал из меня раба: заставляет работать без остановки, плохо со мной обращается. Пожалейте меня! Освободите, чтобы я добрался до «Рая Великого Блаженства».
Мать человека, который, как предполагалось, рассказывал это, горько заплакала, а вместе с ней и его жена и дети. Семьи, получающие такие сообщения, думают только о том, как бы освободить несчастного пленника. Но это очень сложно; во-первых, кто-то должен вступить с демоном в переговоры об освобождении пленника. Чаще всего посредником выбирают колдуна религии бон. Он сообщает родственникам несчастного «духа», что демон-хозяин требует в жертву поросенка или корову и только после этого его отпустит. Принося жертву, колдун бон впадает в транс. Его «двойник», как считается, идет в жилище демона. Он путешествует: путь далек и опасен, полон препятствий – об этом говорят конвульсии колдуна. Но в отличие от паво он остается сидеть и только поворачивает голову и торс; при этом скороговоркой рассказывает о различных случаях во время своего путешествия. Понять его еще труднее, чем паво. Самые искушенные слушатели с трудом разбирают смысл его слов. Колдун бон выполнил свою задачу; теперь он хватает «духа» и готовится забрать его с собой. Демон получил требуемый выкуп, но обычно нарушает договор и пытается удержать своего раба. Колдун сражается с ним, – можно увидеть, как он борется и тяжело дышит, слышать его возгласы. Семья и друзья умершего следят за всеми этапами драмы с величайшей заинтересованностью. Радость переполняет их, когда колдун объявляет, что добился успеха и вывел «духа» в безопасное место.

Его высочество Сидкеонг Намгьял, наследный принц Сиккима, был настоящим ламой: настоятелем монастыря Карма-Кхагиутской секты и тулку[5], которого считали реинкарнацией его дяди – ламы, снискавшего славу святого. Как это принято, он получил монастырские одежды еще ребенком и провел часть юности в монастыре, главой которого сейчас стал. Британское правительство сделало его наследником отца-махараджи в обход старшего брата – назначило главой англизированных индийцев, их наставником и опекуном. Недолгое пребывание в Оксфорде и путешествие вокруг света завершили его беспорядочное образование. Сидкеонг тулку[6] знал английский лучше родного, тибетского языка. Он говорил на хинди, а также немного по-китайски. Его частная вилла, которую он построил в садах отца, больше напоминала английский загородный дом, чем тибетский храм. Тот же контраст повторялся и во внутреннем убранстве его резиденции: первый этаж меблирован на английский манер, тогда как на втором господствовали ламаистские статуи и была устроена тибетская гостиная. Молодой принц отличался широкими взглядами, – он сразу заинтересовался моими исследованиями и во многом помог мне в работе.

Тибет дает такую возможность – он обладает всеми психическими признаками истинной земли чудес. Думаю, не преувеличение сказать, что пейзажи здесь превосходят в любых отношениях все, что представляют себе архитекторы воображаемых миров, населяя их богами и демонами. Трудно передать словами и сотую долю торжественной величавости, спокойной красоты и очарования прекраснейших видов Тибета, этих просторов, неизменно вызывающих благоговение. Бродишь по пустынным горам и чувствуешь себя незваным гостем; подсознательно замедляешь шаг, понижаешь голос, а с губ готово сорваться слово «простите!» при первом же появлении законного хозяина этих земель, в чьи владения приходишь без спроса – неоправданная дерзость.

Как объяснить притягательную силу Тибета? Нет никаких сомнений, что репутация страны волшебников и магов, земли, где ежедневно творятся чудеса, приобретенная Страной снегов, – главная причина большого внимания, оказываемого большинством почитателей. Но возникает и вопрос, почему Тибет считается также избранной страной оккультного знания и действия сверхъестественных сил. Возможно, самая очевидная причина уже названа – это чрезвычайная удаленность страны, скрытой за высочайшими горными хребтами и обширными пустынями. Люди вынуждены отказываться от тех идеалов, что вынашивают, если они несовместимы с суровой, прозаичной действительностью; вот и стремятся отправиться в какие-нибудь волшебные земли, где условия жизни более благоприятны. Как последнее утешение, строят сады на небесах и внеземные райские кущи, чтобы скрываться там от дневных забот, но с еще большей готовностью хватаются за возможность создать рай в земных странах.

Слава Тибета как страны мудрецов и волшебников корнями уходит в глубокое прошлое. Еще до появления Будды индийцы с глубоким благоговением относились к Гималаям, – существовало множество интереснейших историй о мистической, заоблачной северной стране, простирающейся среди могучих заснеженных вершин. Китайцы, вероятно, тоже неравнодушны к необыкновенным тибетским просторам. Среди множества других историй есть легенда о великом китайском философе-мистике Лаоцзы: в конце своей долгой жизни и службы у императора мастер, сев на быка, отправился в мистическую землю, пересек границу и больше не вернулся. То же иногда рассказывают и о Боддхидхарме и о некоторых его китайских учениках – последователях буддийской секты медитации (секты Цан). Даже сегодня на дорогах к перевалам, по которым можно попасть в Тибет, встречаешь множество индийских паломников. Они идут словно во сне, как будто загипнотизированные подавляющим величием тибетских вершин. Когда спрашиваешь о мотивах, побудивших их совершить такое путешествие, большинство отвечают, что просто хотели бы умереть на тибетской земле. Холодный климат, высота над уровнем моря, усталость и голод очень часто помогают им реализовать эту мечту.

Некоторые ученики благодарят ламу и, гордые достигнутым, возвращаются к себе в монастырь или устраивают скит и проводят остаток жизни, играя со своим фантомом. Другие, наоборот, трепеща от душевной боли, падают в ноги гуру и признаются в своем ужасном грехе. Их разум полон сомнений; несмотря на большие усилия, они не в состоянии от них избавиться. Глядя на Йидама, даже разговаривая с ним или прикасаясь к нему, они ловят себя на мысли, что видят фантасмагорию, созданную ими самими. Мастер притворяется, что огорчен этим признанием. Неверящий возвращается в цам кхан и снова начинает тренировку, чтобы победить свое неверие, столь неблагодарное по отношению к Йидаму, давшему ему свое покровительство. Вера, однажды подорванная сомнениями, никогда не обретет былой твердости. Если бы не величайшее уважение, которое восточные люди испытывают к своим религиозным наставникам, недоверчивые ученики, вероятно, поддались бы соблазну бросить религиозную жизнь и все их длительные тренировки кончились бы в конце концов материализмом. Но почти все они стойко переносят это испытание и, даже сомневаясь в реальности своего Йидама, никогда не подвергают сомнению мудрость учителя. Через некоторое время ученик повторяет то же признание, и оно становится еще более твердым, чем в первый раз. Дело теперь не в сомнениях, – он вполне убежден, что Йидам есть плод его ума и не имеет никакого другого существования, кроме того, что он дал ему сам.
– Именно это и нужно тебе понять, – говорит ему мастер. – Боги, демоны, вся Вселенная не что иное, как мираж, но мираж, который существует в нашем разуме, возникает из него и исчезает в нем[154].

Следующий, более рациональный метод ближе к цели, – в любом случае его легче понять. Учитель приказывает ученику закрыться в цам и медитировать, сделав объектом созерцания своего Йидама (божество– хранителя). Послушник, живущий в полном одиночестве, концентрирует свои мысли на Йидаме – воображает его в том виде, в каком видел его в книгах и скульптурах. Повторение некоторых мистических формул и конструирование кьилкхора – части этого упражнения, цель которого – вызвать Йидама на глаза своего почитателя. По крайней мере, такую цель мастер называет начинающему. Ученик прерывает созерцание только на краткое время, совершенно необходимое ему, чтобы поесть[152], и на очень короткое время, отводимое на сон. Часто затворник даже не ложится, а только дремлет на одном из тех гомти, о которых говорилось в предыдущей главе[153]. Месяцы и даже годы могут пройти таким образом. Время от времени мастер интересуется успехами ученика. Наконец приходит день, когда послушник сообщает ему, что его усилия вознаграждены: Йидам появился. Как правило, видение смутно и длится недолго. Мастер объявляет, что это обнадеживающий успех, но не окончательный результат; желательно, чтобы затворник и далее наслаждался возвышенным общением со своим хранителем. Ученику налджорпы не остается ничего другого, как согласиться и продолжать свои усилия. Проходит еще много времени. Вслед за тем Йидам «фиксируется» – воспользуемся этим термином. Он поселяется в цам кханг, и затворник видит его все время в середине кьилкхора.

Когда требуется полная темнота, как ночью, или пребывание в цам кханг долгое, отшельники часто устраиваются в гротах или частично заглубленных зданиях, куда воздух попадает через каминную трубу, сконструированную таким образом, чтобы солнечный свет через нее не проходил в келью затворника, – но так делают очень редко. Обычно темные жилища отшельников проветриваются естественным путем, то есть очень плохо – через щели и т. п. Через них проходит и свет, но чисто теоретически – в таких мрачных жилищах невозможно ничего разглядеть. Правда, через какое-то время глаза цамспа привыкают к темноте и он успешно ориентируется в обстановке. Судя по тому, что мне приходилось слышать от людей, проводивших много лет в темноте, в одиночестве, эти отшельники временами видят чудесные картины: их келья становится ярко освещенной, или в темноте все предметы начинают светиться, или перед ними возникает фантасмагория – сияющие цвета, красочные пейзажи, яркие, необычные люди. Оптические явления такого рода хорошо известны, – мне рассказывал о них в Бирме бхиккхус, который практиковал медитации в темноте; полагаю, каждый когда– нибудь видел нечто подобное ночью.

Затем следует назвать затворников, которых видят только слуги. Такой затворник отказывается разговаривать и дает знать о своих потребностях письменно. Есть такие, кто закрывает окно, чтобы не видеть окружающего пейзажа, только небо. Некоторые отказываются видеть и небо, закрывая окно полностью или поселяясь в комнате без окон, но освещаемой непрямыми лучами солнца. А иные отшельники не видят вообще никого. В таком случае, если у цамспа несколько комнат, еду приносят в одну, а он удаляется в другую; если комната одна, еду ставят у входа и кто-то стучит у двери, сообщая: то, что нужно, уже готово; домочадцы уходят в смежные комнаты или коридор на время, нужное цамспа, чтобы выйти за едой и чтобы его никто не видел. Любой предмет возвращается таким же образом: цамспа стучит в дверь или звонит в колокольчик, привлекая внимание к своей просьбе.

Весь религиозный мир Тибета, вообще говоря, делится на две части. К первой относятся сторонники строгого соблюдения моральных принципов и монашеских правил как средства спасения; ко второй – те, кто предпочитает интеллектуальный метод, освобождающий его сторонников от всех законов вообще. Тем не менее четкого деления на эти две категории не существует. Хотя теории соответствующих групп всегда становятся любимым предметом споров между сторонниками обеих школ, редко случается, что кто– то становится в позу непримиримого воинственного противника тех, кто в оппозиционном лагере.

Когда ученик посидит и позанимается какое-то время один, он может медитировать вместе с учителем в тихой, темной комнате, – оба концентрируют свои мысли на одном и том же предмете. В конце обусловленного периода ученик рассказывает учителю о фазах своей медитации; они сравниваются с фазами медитации учителя, отмечаются все соответствия и различия. Вслед за этим, приостановив, насколько возможно, деятельность своего мозга, отбросив все размышления и ментальные представления, послушник наблюдает за мыслями, которые возникают в его сознании сами собой, неожиданно и не связаны ни с одним охватившим его чувством или какой-то заботой; он отмечает появившиеся образы, и снова, в конце медитации, мысли и образы сообщаются ламе-учителю, а тот проверяет, соответствуют ли они телепатически переданным ученику.

Едва ли какая-нибудь страна может сравниться с Тибетом в богатстве, разнообразии и красочности народных сказаний о привидениях и демонах. Если принимать народные поверья, придешь к выводу, что злых духов великое множество и они превосходят по количеству население Страны снегов. Принимая тысячи разных форм, эти злобные существа обитают, как говорят, на деревьях, скалах, в долинах, озерах, родниках и во многих других местах. Всегда готовые навредить, они охотятся на людей и животных, чтобы украсть их жизненное дыхание и насытиться им. Бродят просто так по лесам и высоким голым горам, и каждый путешественник рискует встретиться с ними за любым поворотом дороги. Официальные ламаисты-маги призваны превратить или подавить этих ужасных соседей, чтобы остановить их нежелательную активность и трансформировать их в полезных, послушных слуг. В этом искусстве с ними конкурируют колдуны, почти всегда практикующие его с точки зрения использования силы злобных существ, которых они приручают для своих не менее злобных целей.

Тулку богов, демонов и фей (кхадхома) часто являются героями различных легенд, но и некоторые ныне живущие, и мужчины и женщины, снискали известность среди местного населения в том же качестве. Итак, категория тулку не встречается среди ламаистской аристократии; можно предположить, что она берет начало не в ламаизме, а в старой религии Тибета. Хотя буддизм отрицает существование переселяющихся душ и считает веру в постоянное эго самой вредной ошибкой, большинство необразованных буддистов грешат тем, что принимают древнюю индийскую доктрину, гласящую, что джива (самосознание) периодически меняет сносившуюся оболочку и переселяется в новую[49]. На основании этого убеждения образовалась линия последовательных реинкарнаций достойных людей[50]. Отсюда такие словосочетания, как «ожерелье рождений» или «связка тел», потому что они связаны между собой как бусинки в ожерелье.

Но довольно о воплощениях исторического Будды: их никогда не было в прошлом и не существует в настоящем. Могут ли быть инкарнации других будд? Фактически – нет, и по той же причине: все будды входят в нирвану. Они и являются буддами, поскольку выполнили это условие. Однако, если в южных буддийских странах титул Будда дается только историческому человеческому Будде, его предполагаемым предшественникам и потомкам, Майтрейи, северные буддисты, придумали множество символических и мистических сущностей, присвоив некоторым из них имя Будда. Именно они, как говорят, и обнаруживают себя через воплощения, а их воплощения могут принимать не только человеческие формы. Из этого следует, что в соответствии с известным мнением тулку – это или инкарнация святых, или особо просвещенных, но умерших личностей, или инкарнация нечеловеческой сущности. Количество первых намного больше, чем последних. Тулку нечеловеческих существ ограничивается несколькими воплощениями мистических будд, бодхисаттв или божеств, например далай-ламы, великого ламы монастыря Ташилхунпо, Леди Дордже Пхагмо и более низких по положению тулку некоторых автохтонных богов, например Пекара.

Второй лама, который вскоре приехал в Гангток из монастыря Толунг-Цепхаг, расположенного в районе Лхасы, учился там всю свою юность и потом вернулся секретарем главы секты в Кармапасе, одной из главных сект «Красных шапок». Звали его Бермиаг Кушог (почтенный Бермиаг), потому что он был сыном местного правителя, одного из немногочисленных членов сиккимской знати, которая относилась к местной народности, называемой лепчас. Как и кушог Чёсдзед, он получил высший титул гелонга и дал обет безбрачия. Священник махараджи, он занимал помещения в его дворце. Почти каждый день пересекал сады и приходил на виллу, где жил кронпринц. Здесь, в гостиной, обставленной в английском стиле, мы проводили время в длительных беседах на темы совершенно незнакомые людям с Запада. Мне нравится воскрешать в памяти эти разговоры, которые постепенно позволили приоткрыть завесу, скрывавшую подлинный Тибет и его религиозный мир.

То ли он ( Кушог Чёсдзед ) боялся показаться навязчивым, то ли мешала родовая гордость (положение выше, чем его покровителя), но лама редко посещал принца в его поселке, только консультировался с ним по поводу дел, связанных с монастырем. Иногда он приходил навестить меня, но большей частью я сама приходила в гомпа у подножия горы, возвышающейся над Гангтоком. После нескольких бесед лама, подозрительный, как все восточные люди, придумал замечательный план: испытать мои знания буддизма и насколько глубоко я понимаю его установления. Однажды, когда я сидела у него в комнате, он достал из ящика письменного стола длинный список вопросов и с изысканной вежливостью попросил меня ответить на них сразу же. Предмет он выбрал для опроса сложный, явно содержащий намерение меня смутить. Я честно прошла все испытание, и мой экзаменатор был как будто удовлетворен. Затем признался: до последнего момента не верил, что я буддистка, и, не понимая, зачем я расспрашиваю лам об их религии, боялся, что у меня недобрые намерения. После этого он, кажется, переменил свое мнение и стал относиться ко мне с большим доверием.

Какова была моя радость, когда принц тулку сообщил, что в монастырь Энч, неподалеку от Гангтока, приезжает настоящий тибетский доктор философии из знаменитого университета в Тнашилхупо[12], а также что ожидает возвращения в страну еще одного ламы, родом из Сиккима, который учился в Тибете. Скоро я познакомилась с ними – людьми весьма образованными и неординарными по своей учености. Доктора философии звали кушог[13] Чёсдзед, он происходил из древнего рода тибетских правителей. Несколько лет провел в тюрьме по политическому обвинению, и здоровье его сильно подорвала пища, которую пришлось употреблять в заключении. Принц Сиккима оказал ученому человеку большое уважение: он с радостью принял изгнанника и назначил его настоятелем Энч гомпа с обязательством обучать грамоте и священной литературе около двадцати послушников. Кушог Чёсдзед – гелугпа, то есть последователь реформистской секты Цонг Кхапа (жил около 1400 года нашей эры), более известной под названием «Желтые шапки». Иностранные авторы, описывающие учение и религиозные принципы «Желтых шапок» как абсолютных противников «Красных шапок», поймут свою ошибку, обнаружив в монастыре Энч настоятеля-гелугпу, который стоит во главе монахов, относящихся к «красной» секте, и мирно служит литургию вместе с ними. Не знаю, усерден ли этот лама в медитации, можно ли назвать его мистиком, но он точно обладал невероятной эрудицией. Память его словно чудесная библиотека, где каждая книга готова открыться на нужной странице. Без малейшего усилия он цитировал десятки текстов, так или иначе связанных с ламаизмом, буддийской философией, тибетской историей или светской литературой. Но это еще не столь удивительно для Тибета – совершенно поражало, как тонко понимал он и различал малейшие оттенки в значениях понятий и явлений.