Я учу свое сердце не хотеть, раз иметь не может.

Другие матери тоже стали посылать девочек в школу. Мужчинам это не нравится. Кому нужна жена, которая знает столько же, сколько муж? Но женщины стоят на своем, они любят своих детей, даже если они девочки.

Да, я нищая. И, уж точно, черная. Может быть, некрасивая. И што верно то верно, не умею готовить, объявил голос всему сущему. Но я есть.

Она говарит, Сили,ну-ка скажи мне по правде,ты Бога в церкви хот раз видала?Я нет. Видала толпу народу,и все ждут,так он щас и явится. Ежели я Бога в церкви находила,так это каково с собой принесла. Сдается мне,и другие тоже. Люди в церковь ходют делиться Богом, а не искать его там.

А что, Иисусу Христу, что ли, не трудно было? Ништо, справился. Помнишь, что у ево сказано? Не убий, сказано. Меня в том числе, хотел, наверное, добавить, знал ведь, с какими дураками дело имеет.

София из тех баб, што в руку ни возьмет, все как оружие выглядит.

...коли хочешь хоть что-нибудь увидеть в мире, надо мужика из глаза своего вынуть.

А Бог, он страшненьких не любит, говорит.
Да и красивеньких тоже не особо жалует.

Да, Харпо. Жрет без остановки.
Может, у ево глисты?
Она нахмурилась. Не-е, гаворит, не глисты. От глистов голод, а Харпо ест, даже когда не голодный.

Не удивительно, что их мужчины как дети. А старый ребенок — это опасная вещь, особенно когда он имеет власть распоряжаться жизнью и смертью своей жены, как это происходит у олинка. Стоит ему обвинить любую из своих жен в колдовстве или неверности, ей угрожает смерть.

Он детей ненавидит. И то место, откудова они берутся, тоже ненавидит. Хотя по тому, сколько у ево детей, таково не скажешь.

Первое чему он научился энто што он красивый. Второе - што он умный. Кто ево учитель, не сказывает.

Почему бабам должно быть дело до того, что люди скажут, это для меня тайна, покрытая мраком

Время медленно идет, но быстро проходит.

Приедет, буду счастлива. Не приедет, буду спокойна.

И тут он протянул руки, старый черт, и обнял меня. И замер, а как у меня шея устала, я ему голаву на плечо положила. Ну вот, подумала я, два старых дурня, обломки счастья, осколки жизни, жалко им стало друг друга в звездный вечер.

Только я-то думаю, не старые мы вовсе. Мы счастливые. И по правде сказать, думается мне, такими молодыми, как нынче, мы никогда и не были.

Весь вред от мужика, Шик говорит, Он тебе и на пакете с крупой, и по радио, и в собственных мыслях. Он хочет, штоб ты думала, будто он все и везде. А стоит только начать так думать, готово дело, ты уже думаешь, будто он Бог. Да нет же. Ты, когда молишься и вдруг мужик у тебя перед глазами начинает маячить, скажи, чтобы убирался сию минуту, говорит Шик, а вместо него вообрази воду, цветы, ветер, камень большой вообрази.

Ну да, Сили, Шик говорит, а что не хочет любви? Мы-то сами как себя ведем? Цветы дарим, песни поем, танцуем, глазки строим, чтобы нас любили. Ты замечала ли, как деревья стараются, чтобы на них нимание обратили? Только что не ходют.

Дорогой Бог.

Дорогие звезды, дорогие деревья, дорогое небо, дорогие люди. Дорогое все.