Невыносимая бессмысленность бытия
«Задача языка — после Вавилонской башни — и заключается в непонимании». Михаил Шишкин «Спасенный язык» «Легкие люди! И ты, и я - мы оба перышки-люди.» Ирина Богушевская
Когда случаются социальные катастрофы вроде революций или войн, то людей «тяжелых» прибивает к земле, они долго приходят в себя, пытаясь осознать новую реальность, и остаются на своей земле, принимая свою участь, какой бы она ни была, «легких» же людей взрывной волной разбрасывает по миру с тем, чтобы каждый из них смог станцевать свой танец с судьбой там, где он оказался.
После октября 1917-го года (чуть не написала 2017-го, нет на меня дедушки Фрейда) непросто было бы найти на карте место, где бы ни оказалось трепещущего роя людей-мотыльков, покинувших Россию. И пусть название не вводит вас в заблуждение, речь пойдет не о Китае, а о жизни российских эмигрантов в Эстонии с 20-х по 40-е годы. Про Харбин тоже будет, и внимательные читатели смогут найти в названии определенный символизм, но… Такая такая история, что и мысли мечутся бестолковыми мотыльками, не давая сосредоточиться и описать впечатления связно и по порядку.
Признаюсь честно, я не только никогда не была в Эстонии, но и с довоенной историей стран Балтии была знакома весьма приблизительно. Вот, подумала, и познакомлюсь. Почему-то ждала от книги чего-то наподобие документального романа с большим количеством описаний, данных, цифр, ссылок на источники, выводов и обобщений. Но автор решил поступить со своим читателем и жестче и хитрее: резко взять за шкирку, оторвать от всего привычного и без лишних сантиментов бросить в холодный Таллинн (тогда – Ревель) прямо посреди людной улицы.
Не знаете эстонского? Не важно. Ведь вы же русский? Ну или, уж как минимум, русскоязычный? Значит, справитесь, разберетесь. Таких тут немало - оглушенных шумом времени, растерянных, неукорененных. Всё это люди, потерявшие свою родину и потерянные внутри. Очень разные люди. Монархисты, анархисты, прогрессисты, традиционалисты и куда-ветер-дует-исты, пребывающие в постоянном броуновском движении. Своеобразный Ноев ковчег с непарными тварями. Кто-то на рассвете понуро бредет на работу на фабрику, убеждая себя, что лучше так, чем замерзать без дров и не знать, чем накормить своих детей, кто-то пытается наладить свой бизнес разной степени прибыльности и законности ("Свой спирт — это все-таки кое-что"), кто-то поступает на службу плюс-минус с учетом имеющегося образования и навыков. Ну и, конечно, куда же без богемы? Ревель полон писателями, поэтами, художниками, журналистами.
— А стихов-то, стихов! — Да, стихов много пишут. Еще вина? — Да
Вино льется рукой. И если бы только вино. В ход идет всё, что помогает заглушить боль и отвлечься от окружающей реальности. "Нюхайте кокаин, поручик. Это бодрит", - предлагает один из героев другому. И не иначе как наркотическим угаром только и можно объяснить всё ту бешеную активность русскоязычной диаспоры, неизменно направленную в никуда. Учить язык? Ассимилироваться в местное сообщество? Налаживать свой быт? Нет, не слышали. Куда как лучше организовать стопятьсот разнообразных кружков, обществ, ячеек, выпускать газеты и листки, которые и читает-то только небольшой круг "своих", удариться в эзотерику или же попросту бесконечно сплетничать и ссориться, и заводить унылые интрижки. На фоне всего этого трэша и угара чуть ли не самыми адекватными персонажами кажутся циничные авантюристы, которые даже и не дают вида, что во что-то верят. "Нас финансируют за веру и идеи, а не за осуществление задуманного", - говорит один из героев. Главное получить "деньги утром", ведь возможно, что про "стулья вечером" и спрашивать-то некому будет. И вообще, если удастся хорошо заработать, то
Почему бы не бросить всю эту суету и не уехать в Париж или Монако, где можно с шиком прожечь свои деньги?
Но тут ведь не выбирают: срубив по быстрому бабла, в Монако едет только тот, кто может. Это я не про деньги, конечно. А про тот ресурс, который у нас внутри, и про те вещи, которые влияют на человека, независимо от его желания.
Пыль смахнул, и нет пыли. А вот Киркегаарта или Ницше, если прочитал раз, до конца жизни с ними жить будешь. А они там, внутри, что-то с тобой делают.
Среди русских эмигрантов слишком много таких, с кем "что-то сделали", необратимо повлияли великие мыслители, философы, писатели, искусство, религия, воспитание ("Старый диван из комнаты можно выкинуть, а Достоевского не выкинешь"), они не могут ни стать практичными приспособленцами ни вернуть утраченное. Весь этот ресторанный полумрак, вино и наркотики становятся необходимыми, когда кошмарные образы не смываются с глаз, если искупать глаза в небе. Распалась не только связь времен, но и связь человека с небом как чем-то высшим и бесконечно прекрасным. И уже нет смысла зажигать свечи и поддерживать огонь.
Зажгу свечу — вижу, погасло — мир канул ведром в колодец.
В этой атмосфере декаданса и нарастающей тревожности есть своя красота. Можно назвать любование обреченной прелестью упадка извращением, но отрицать притягательность всего этого сложно. Текст романа хоть и пугающий, но и невероятно художественный, до предела наполненный образами, сложными метафорами и раскрывающий то, что у японцев называется "печальным очарованием вещей" ("Лужи вытянулись как покойники. Дома заглядывали в них, как в зеркала, проститься."). Тот случай, когда книгу можно читать не ради сюжета или идейно-философской составляющей, а ради наслаждения языком. Как писал один умный человек в своей рецензии на совсем другое произведение, "танцы птиц, порхание бабочек и ветер в соснах создают определённый созерцательный настрой".
Но даже и возникающий созерцательный настрой не помогает смириться с происходящим в романе и "отключить" эмоции. Хочется плакать, кричать, но ты не можешь и, вдруг, встречаешь на страницах книги абсолютно созвучное тебе:
Какие книги?! Кричать о помощи! Письма… Кому? В этом мире точно некому. Письма надо слать духамВ этом мире легкость бытия стала по-настоящему невыносимой. Как и бессмысленность бытия. А пустота - страшная вещь, она имеет свойство заполняться самым тёмным. Отчаявшиеся люди готовы увлечься теми идеями, которые дают самые простые смыслы:
Но как это просто: жить с невидимым врагом, верить, что Бог тебя пасет, а некий враг караулит, как вор в подворотне! Это так просто — убеждать себя, что ты — светильник и надо стеречь свое масло, тогда спасешься, — так просто думать, что нечто за тобой следит, что ты избран и кому-то там нужен, твой народ — богоносец, а сам ты — мессия!
Как же падки люди на подобные идеи! И 100 лет назад, и 50 лет, да и сейчас. Человеческая природа несовершенна.
Люди… с ними гораздо проще в темной комнатке со спиртовкой под чашечкой вечности. С живыми гораздо трудней: их надо ловить на лету.Даже если вы полны самых лучших намерений и готовы жертвовать собой ради другого, то подумайте, легко ли поймать на лету мотылька? Может случиться так, что его лихорадочные движения в воздухе измотают вас раньше, чем он сгорит в огне. Так стоят ли тратить последние силы?
Река времен всех несет к обрыву. Зачем кого-то лечить отдельно? Ведь смоет всех!
Думаю, что уже понятно, что в такой книге нет и не могло быть главного героя с большой буквы , который мог бы стать идеалом или образцом для подражания. Рассказывая историю русского художника Бориса Реброва автор как будто с трепетом и нежностью прощается с последней иллюзией человека - идеей о том, что мир спасет красота. Борис не за "белых", но и не за "красных", он предельно аполитичен и будто бы привит от любых страшных идеологических поветрий, но за эту "прививку" ему пришлось дорого заплатить. Он совсем в юном возрасте по-человечки потерял так много и живет с такой внутренней затаённой болью, что внешние события затрагивают его гораздо меньше, чем его друзей и знакомых. "Вся моя жизнь, как кривая нога Ипполита из Madame Bovary, высохшая, как то дерево в парке: большей частью сухое, треснуло, но живет, так и я", - рассказывает о себе Ребров, и в этих словах, кажется, уже и горечи нет - только равнодушие. Борис работает в фотоателье и пишет картины. И не потому, что хочет славы и богатства, а потому что не может по-другому. Герой ощущает себя в большей степени как kunstnik, хужоджник, а не как живой человек. Он не выбирает, что ему рисовать, когда и как, происходит "чудо искусства", когда "закладываешь в голову Рембрандта, вынимаешь Пикассо".
Но Борис ждет совсем не этого чуда. Это замерзающий Кай, который знает, что Герда давно умерла, и есть лишь призрачная надежда, что можно сложить спасительный образ своими собственными ледяными пальцами.
Может быть, эта картина — единственное, что способно изменить во мне что-нибудь. Но так ли важно ее завершить?Борис создает "Вавилонскую башню" - сложную инсталляцию, абсолютно не похожую ни на какие классические образцы, произведение, которое сам творец может сравнить лишь с записками своего сошедшего с ума друга:
А Чем-то они ему напоминали его «Вавилонскую башню», — разбитые, расколотые слова, словно подобранные в мусорных отходах, обрывки реплик, услышанные на улице, захлебывающаяся в канализации фраза… чей-то крик, плач… шепот в коридоре и клекот дождя…Как известно, Вавилонская башня не была достроена, и мы уже знаем, что красота не спасла мир в 40-е годы 20-го века. Спасся ли своим творчеством Boriss Rebrov, kunstnik? Кто знает. Может быть, вам подскажут солнечные зайчики, пляшущие на волнах, как мотыльки.
57 понравилось
