Рецензия на книгу

• 

  Krysty-Krysty

  28 августа 2017

  Беженцы вавилонской башни

  ...видел в цирке всадника с обезьянкой на плечах, всаднику хоть бы что, скачет и скачет, а ее трясет, подбрасывает, зубы бедняжка скалит, вверх тормашками летит, ухватится, повиснет, ничего не понимает, где верх, где низ… Вот так и русский эмигрант.

  Эмиграция без пафоса и иллюзий. Трагикомедия с цеппелинами на заднем плане, фантасмагория паропанка, беспощадный абсурд реализма. Бесприютность быта и души. Ярчайший образ вавилонской башни - творения жизни главного героя, художника Бориса Реброва, - мне кажется, после его описания можно ничего больше не говорить. Вавилонское столпотворение, хаос беженства, потеря языка, детской веры в Бога и взрослой - в свою страну, разверстая бездна под ногами. Возведенный на полпути к небу привычный быт обрушивается - и перед нами сам процесс падения. С высоты, ускоряясь, сыпятся неотесанные глыбы, утонченные архитектурные излишки, рабочие инструменты и сами гордые архитекторы с грубыми чернорабочими. В падении с поднебесной башни нет возможности задержаться, ухватиться за... то, что падает вместе с тобой?..

  Вавилонское столпотворение в прямом и переносном смыслах - вот что такое массовая эмиграция 1920-х. "Зачем я нужен? Спрягаю глаголы". Излишки мирного образования - латинские глаголы не помогут обустроить новый быт. Случайные вещи, схваченные из охваченного пожаром (в прямом и переносном смысле) родительского дома, обесценены - и бесценны только для тебя. Эмигранты десятилетиями не учат языки новой страны, потому что надеются вернуться к своей родине, которая вдруг стала чужой и совершенно непонятной. А соотечественники, вместе построившие до поднебесных высей империю, вдруг перестали понимать друг друга, даже формально разговаривая на одном языке. Хаос чувств после лет спокойствия и определенного будущего: страх, стыд, вина, смущение - все придется переступить. Интеллигентные беженцы на узлах после мировой катастрофы: "...сплошной salade russe" - "постоянно нужно что-то писать, нести, дрожать, сгорать внутренним пламенем". Случайные люди в лодке после кораблекрушения: художник, врач, контрабандист, наркоторговец, миллионер и нищий (а недавно наоборот), медиум, анархист, романтик, империалист, фашист, мессия и антихрист (как бы не ошибиться, кто из них кто), хрупкие, как бабочки, трогательные туберкулезные поэты, ненасытные и неистребимые, как моль, дельцы безвременья - все представляют из себя не себя, всё перемешивается, переплетается в одно и расплетается... и все - поэты... и всё это Россия. Хочется - чтобы именно тот тонкошеий нездешний мальчик... но все, все - Россия...

  Случайные дешевые квартиры и углы, затянувшаяся жизнь "на вокзале в ожидании эшелоне, который понесет его дальше, на какой-нибудь невидимый фронт". Случайные знакомые, выбранные не из-за родства взглядов, а из-за вынужденного родства языка, безденежье, вечная жизнь за чей-то счет (и изредка кто-то живет за твой). Стыд и неловкость ломбарда. Неудержимые, неподконтрольные воспоминания, когда чужой город вдруг оборачивается Петербургом детства, или болезненный бред, или морфинистские видения - и невозможно отказаться от них, потому что воспоминания - тоже наркотики, дающие краткую иллюзию, краткое забвение: дореволюционный Петербург, аристократки с кружевными зонтиками и невинные гимназистки... Неслучайное искусство фотографии так метко сохранило всех - на дагерротипах все еще живы! Неужели это нельзя вернуть?.. Как не стремиться вернуть прошлое?!. Как не строить из осколков свою башню?.. Как можно принять свою бездомность и просто двинуться в мир, который вдруг стал таким большим и непонятным.

  Смешные усилия: подпольные кружки, антисоветские листовки, ввезенные контрабандистами вместе со спиртом, иголками и лифчиками. Разноязычье сплетен, кто с кем спит, партии против организаций, зависть и шпиономания, неожиданные союзы, романы, предатели и гиперпатриоты, анархисто-христиано-нациофашисты. Да! Такой перспективный в связи с противостоянием коммунистам фашизм привлекателен еще и тем, что ставит цель отомстить евреям (а ведь помнится, сколько их стояло в большевистских рядах 1917-го). Люди, которые упорно живут невозвратимым прошлым или мифическим, никогда невозможным будущим. Как легко, смотря сверху, из будущего, осудить их, пожурить, посмеяться над ними...

  При том, что тема русской эмиграции не в списке моих интересов, повествование заставляло сопереживать, захватывал поэтичный язык, россыпь искорок в тексте (красивые образы, меткие словечки, метафоры). И я легко обманулась, что писал не современник, что писано изнутри, из глубины, из самого того хаоса. Поэтому показалась простительной хаотичность повествования, при частом безумии персонажей казалось естественным необъяснимое перепрыгивание из дневников в рассказ, с третьего лица повествователя на первое. Разве такую ​​неряшливость позволил бы себе современный автор намеренно? Такое естественное захламление бытом и идеями, путаницу персонажей, путаницу времен... Такой естественный переход из прозы к поэтическим галлюцинациям...

  Но автор современник. И перед нами не документ - только художественный образ, один из возможных. Только несколько подретушированных дагеротипов. Всю вавилонскую башню по ним не соберешь...
  

  
  Стихи замечательные. Чем-то они ему напоминали его «Вавилонскую башню», — разбитые, расколотые слова, словно подобранные в мусорных отходах, обрывки реплик, услышанные на улице, захлебывающаяся в канализации фраза… чей-то крик, плач… шепот в коридоре и клекот дождя… <...>
  Стихи, морфий, стихи... Вольфрам изобретает ткацкий станок, который улавливает лучи далеких звезд и ткет из них саван для вечно живых, в поле растут клубни, Тимофей следит за температурой и уточной нитью, каждая нить бежит в кокон, начинается созревание, семья учителя добровольно укладывается в ящики, заботливо обернул всех листовками, под голову каждому «Азбука фашизма», в картофельном поле налитые клубни сочатся кровью, клубни приняли форму человеческих тел, растут в земле на глубине метра... лучи греют коконы, в них созревает жизнь, гудит, как осиное гнездо, Тимофей смазывает нить маслом и слюной, чтоб свет струился и проскальзывал в коконы, чистит коконы щетками, отгоняет мышей и крыс… Тем временем Вольфрам изобретает трубу, в которой прошлое и будущее, как кусочки стекла в калейдоскопе, будут складываться и раскладываться, слышишь, мама! Скоро не будет ни прошлого, ни будущего, будет всё, и всё будет сразу!
  И как-то ночью прорвало: с треском раскрылись коконы, все вокруг затмила бледно-лиловая пыль. Треск стоял оглушительный. Коконы рвались, словно крича. Из них с металлическим лязгом вываливались громадные тела спящих, с ревом выкарабкивались, стряхивая с себя пыльцу, разрывали пуповину. Стальные мотыльки! Мотыльки взмыли в ночное небо, ломая крыльями ветки деревьев... они парили над озером, отражаясь в мертвой воде, поднимая волну, а затем, один за другим, улетели в направлении границы...
  

  Па-беларуску...

  Тутака...

  Эміграцыя без пафасу і ілюзій. Трагікамедыя з цэпелінамі, фантасмагорыя парапанку, суровы абсурд рэалізму. Беспрытульнасць побыту і душы. Яскравы вобраз вавілонскай вежы - твора жыцця галоўнага героя, мастака Барыса Раброва, - мне падаецца, пасля гэтага можна нічога больш не казаць. Бабілонскае стаўпатварэнне, хаос бежанства, страта мовы, дзіцячай веры ў Бога і дарослай - у сваю краіну, бездань пад нагамі. Узведзены на паўдарогі да неба звыклы побыт абрынаецца - і перад намі сам працэс падзення. З вышыні, паскараючыся, сыпяцца неабчасаныя глыбы, выкшталцоныя архітэктурныя лішкі, працоўныя прылады і самі пыхлівыя архітэктары з грубымі працаўнікамі. У падзенні з паднебнай вежы няма магчымасці затрымацца, ухапіцца за... тое, што падае разам з табой?..

  Вавілонскае стоўпатварэнне ў прамым і пераносным сэнсах. "Зачем я нужен? Спрягаю глаголы". Эмігранты, якія дзесяцігоддзямі не вучаць мовы новай краіны, бо спадзяюцца вярнуцца да сваёй радзімы, што раптам стала чужой і цалкам незразумелай. Суайчыннікі, якія разам узвялі ў паднебныя высі імперыю і раптам перасталі разумець адно аднаго, нават фармальна размаўляючы на адной мове. Выпадковыя рэчы, схопленыя з ахопленага пажарам бацькоўскага дому, абясцэненыя і бясцэнныя толькі для цябе. Хаос пачуццяў пасля гадоў спакою і вызначанай будучыні: страх, сорам, віна, збянтэжанасць - усё давядзецца пераступіць. Бежанцы на вузлах пасля сусветнай катастрофы. "...сплошной salade russe" - "постоянно нужно что-то писать, нести, дрожать, сгорать внутренним пламенем". Выпадковыя людзі ў чоўне пасля караблекрушэння: мастак, лекар, кантрабандыст, наркагандляр, мільянер і жабрак (а нядаўна наадварот), медыум, анархіст, рамантык, імперыяліст, фашыст, месія і антыхрыст (як бы не памыліцца, хто з іх хто), крохкія, як матылькі, кранальныя сухотныя паэты, ненажэрныя і невыводныя, як моль, дзялкі пазачасоўя - усе строяць з сябе не сябе, усё перамешваецца, пераплятаецца ў адно і расплятаецца... і ўсе паэты... і ўсё гэта Расія. Хочацца - каб менавіта той тонкашыі пазасветны хлопчык... але ўсе, усе - Расія...

  Выпадковыя танныя кватэры і вуглы, задоўжанае жыццё "на вокзале в ожидании эшелона, который понесет его дальше, на какой-нибудь невидимый фронт". Выпадковыя знаёмцы, абраныя не праз роднасць поглядаў, а праз вымушаную роднасць мовы, безграшоўе, вечнае жыццё за чыйсьці кошт (і зрэдку хтосьці жыве за твой). Сорам і няёмкасць ламбарду. Нястрымныя, непадкантрольныя ўспаміны, калі чужы горад раптам абарочваецца Пецярбургам дзяцінства, ці хваробныя трызненні, ці марфінісцкія відзежы - і немагчыма адмовіцца ад іх, бо яны таксама наркотыкі, што даюць кароткую ілюзію, кароткае забыццё: дарэвалюцыйны Пецярбург, арыстакраткі з карункавымі парасонікамі і нявінныя гімназісткі... Невыпадковае мастацтва фатаграфіі так трапна захавала ўсіх - на дагератыпах усе яшчэ жывыя! Няўжо гэта нельга вярнуць?.. Як не імкнуцца вярнуць мінулае?.. Як не будаваць з аскепкаў сваю вежу?.. Як можна прыняць сваё бяздом'е і проста рушыць у свет, які раптам стаў такім вялікім і незразумелым.

  Смешныя намаганні: падпольныя гурткі, антысавецкія ўлёткі, увезеныя кантрабандыстамі разам з спіртам, іголкамі і станікамі. Разнамоўе плётак, хто з кім, суполкі супраць суполак, зайздрасць і шпіёнаманія, нечаканыя хаўрусы, раманы, здраднікі і гіперпатрыёты. І такі перспектыўны ў сувязі з супрацьстаяннем камуністам фашызм, прывабны яшчэ і тым, што ставіць мэту адпомсціць габрэям (а добра помніцца, колькі іх стаяла ў бальшавіцкіх шэрагах 1917-га). Людзі, якія ўпарта жывуць незваротным мінулым або міфічнай, ніколі немагчымай будучыняй.

  Пры тым, што тэма рускай эміграцыі не ў спісе зацікаўленняў, аповед змушаў суперажываць, радавалі многія іскаркі ў тэксце (прыгожыя вобразы, трапныя слоўцы, метафары). І я лёгка падманулася, што пісаў тагачаснік, што пісана знутры, з глыбіні, з самога хаосу. Таму падалася даравальнай хаатычнасць аповеду, пры частым вар'яцтве персанажаў здавалася натуральным невытлумачальнае пераскокванне з дзённікаў у аповед, з трэцяй асобы на першую. Хіба такую неахайнасць дазволіць сабе сучасны аўтар наўмысна? Такое натуральнае захламленне побытам і ідэямі, блытаніна персанажаў, блытаніна часоў... Такі натуральны пераход з прозы ў паэтычнае трызненне.

  Але аўтар - сучаснік. І перад намі не дакумент. Толькі мастацкі вобраз, адзін з многіх. Некалькі падрэтушаваных дашератыпаў. Па іх усю бабілонскую вежу не збярэш...
  

  
  Стихи замечательные. Чем-то они ему напоминали его «Вавилонскую башню», — разбитые, расколотые слова, словно подобранные в мусорных отходах, обрывки реплик, услышанные на улице, захлебывающаяся в канализации фраза… чей-то крик, плач… шепот в коридоре и клекот дождя…
  Стихи, морфий, стихи... Вольфрам изобретает ткацкий станок, который улавливает лучи далеких звезд и ткет из них саван для вечно живых, в поле растут клубни, Тимофей следит за температурой и уточной нитью, каждая нить бежит в кокон, начинается созревание, семья учителя добровольно укладывается в ящики, заботливо обернул всех листовками, под голову каждому «Азбука фашизма», в картофельном поле налитые клубни сочатся кровью, клубни приняли форму человеческих тел, растут в земле на глубине метра... лучи греют коконы, в них созревает жизнь, гудит, как осиное гнездо, Тимофей смазывает нить маслом и слюной, чтоб свет струился и проскальзывал в коконы, чистит коконы щетками, отгоняет мышей и крыс… Тем временем Вольфрам изобретает трубу, в которой прошлое и будущее, как кусочки стекла в калейдоскопе, будут складываться и раскладываться, слышишь, мама! Скоро не будет ни прошлого, ни будущего, будет всё, и всё будет сразу!
  И как-то ночью прорвало: с треском раскрылись коконы, все вокруг затмила бледно-лиловая пыль. Треск стоял оглушительный. Коконы рвались, словно крича. Из них с металлическим лязгом вываливались громадные тела спящих, с ревом выкарабкивались, стряхивая с себя пыльцу, разрывали пуповину. Стальные мотыльки! Мотыльки взмыли в ночное небо, ломая крыльями ветки деревьев... они парили над озером, отражаясь в мертвой воде, поднимая волну, а затем, один за другим, улетели в направлении границы...

  29 понравилось

  1,2K