Слепой убийца

Увы, бремя, дева, прииди, усталый путник - архаичный язык неразделенной любви. Этот язык раздражал меня, потому что делал несчастных влюбленных - теперь я это видела - чуть-чуть смешными, похожими на бедную унылую мисс Вивисекцию. Мягкими, вялыми, распухшими от слез - неприятными, точно утонувшая булочка.

Я слушала смиренно, негодуя. Я знала, что лишена шарма. И Лора тоже. Мы слишком скрытны и грубы. Нас никто не учил, а Рини избаловала. Она считала, что мы и сами по себе хороши. Нам не надо стараться нравиться людям, льстить, угождать или кокетничать. Думаю, отец временами мог оценить шарм в других, но нам его не привил. Он хотел видеть в нас мальчишек и добился своего. Мальчиков шарму не учат. А то все подумают, что они коварны.

Тишина и его дыхание, их дыхание, мучительно затаенное, чтобы не шуметь. Точнее, не слишком шуметь. Почему наслаждение звучит, точно боль? Будто кого то ранили. Он рукой зажимает ей рот.

Теперь я думаю, что все не так просто. Быть может, то было предостережение. Или бремя. Пусть в глубине души любовь, но сверху навалена груда всего остального, и ещё неизвестно что откроется, если копнуть поглубже. Вряд ли простой дар, чистое сверкающее золото. Скорее, нечто древнее и, возможно, губительное, вроде железного амулета, что ржавеет среди старых костей. Такая любовь – своего рода талисман, только тяжелый; и если таскать его с собой, он на железной цепи будет оттягивать шею.

Детям кажется, что все плохое происходит по их вине, и я не исключение; но ещё дети верят в счастливый конец, пусть ничто его не предсказывает, и тут я тоже от других не отличалась.

- Прелестно, милочка, - сказала мисс Вивисекция. Она восторгалась безграничной любовью, но также и безграничной печалью.

Если женщина начинает плакать, ее уже не остановишь.

Они оба, каждый по-своему, были искренни, хотели чего-то добиться, изменить мир к лучшему. Какие заманчивые, какие опасные мысли!

Ещё в университете профессор ему сказал, что у него интеллект твёрд как алмаз. Тогда это ему польстило. Теперь же он задумался о природе алмаза. Несмотря на блеск, остроту и умение резать стекло, они сияют только отражённым светом. И в темноте ни на что не годятся.

Он устал от них, от этих женщин. Устал от их клыков, гибких тел, роскошных упругих грудей как полгрейпрфрута, от их ненасытности. Устал от красных длинных ногтей и змеиных взглядов. Устал от размозженных голов. Устал от героев с именами Уилл, или Берт, или Нед, из одного слога; устал от лучевых пистолетов, обтягивающих металлических костюмов. Книжки за гроши. И все же это заработок, особенно если писать быстро, а у нищих выбора нет.

Как говорила Рини, .... цветы без дерьма не растут.

каково это- изо дня в день желать того,тосковать о том,кто находится рядом?

Я видела, как она остановилась и глянула через плечо, не прилипло ли чего на каблук. Мне хотелось, чтобы прилипло. И всё же я думала, как приятно носить такую прелестную одежду, эту купленную на нечистые деньги одежду, вместо добродетельных, убогих, потёртых тряпок, что стали теперь нашей формой.

Это - рай, но мы не можем из него выбраться. А любое место, из которого нельзя выбраться, есть - ад.

Но ещё город славился искусством ремесленников, особенно ткачей. Секрет их красок тщательно охранялся: ткани мерцали жидким медом, лиловой виноградной мякотью или мерцающей на солнце бычьей кровью. Изящные покрывала – будто паутина, а ковры так изысканны и мягки, что, казалось, ступаешь по воздуху – по воздуху, что словно цветущий луг с ручейком.

Существовало мнение, что идеальная жертва - словно танец: величавый и лирический, гармоничный и изящный.

Дни темнее, деревья угрюмее, солнце катится к зимнему солнцестоянию, а зимы все нет. Ни снега, ни слякоти, ни воющего ветра. Не к добру это промедление. Сумрачная тишина пропитывает нас.

У этих адвокатов плата повременная, как у дешевых шлюх. Я все время ждала стука в дверь и раздраженного окрика: Эй, там! Что за дела? Раз-два – и готово!

Мне хотелось оставить дом, но пусть он стоит неизменный, ждет, когда мне снова захочется вернуться.