Слепой убийца

Наверх идти труднее, чем вниз.

А когда жестокость оправдана? И насколько? Почитай газеты. Не я создал мир. Как бы то ни было, я за убийц. Если перед тобой выбор: умереть с голоду или перерезать глотку, - что ты предпочтешь?

Девочки жевали резинку, будто отправляли регилиозный обряд, и болтали – скучающими голосами и чересчур громко, девочки это превосходно умеют

Когда тебя сбрасывают в пропасть, падаешь или летишь; цепляешься за любую надежду, даже самую неправдоподобную, надеешься – если мне позволят употребить такое заезженное слово – даже на чудо. Это называется наперекор всему.

Бог воздушным шаром лопнул над окопами, остались только неопрятные клочки лицемерия.

Если очень проголодаться, начинаешь поедать собственное сердце.

Плоть всю жизнь ведет себя, как законченная эгоистка, твердит о своих потребностях, навязывает свои убогие и опасные желания, и вдруг под конец откалывает такое – просто уходит в самоволку. Когда нам что-то нужно – например, рука или нога, оказывается, у тела совершенно иные планы. Оно шатается, гнется под тобой, просто тает, будто снежное – и что остается? Пара угольков, старая шляпа, улыбка из гальки. Кости – хворост, легко ломаются.

Многие люди пристально интересуются своими шрамами.

Лора была другая. Другая означает странная, это я понимала, но все равно изводила Рини:
– Что такое другая?
– Не такая, как все, – отвечала Рини.
Но, быть может, Лора не так уж отличалась от всех прочих.
Может, она была как все – лишь выставляла напоказ то странное и перекошенное, что большинство людей скрывает, и потому их пугала.

Как отвергать то, что вслух не произносится?

Все на свете истории – про волков. Все, что стоит пересказывать. Остальное – сентиментальная чепуха.

– Они выглядят ненормально, – заметила я. – Или как больные. Зеленых лиц не бывает! И лиловых тоже.
Лора сохраняла невозмутимость.
– У них души такого цвета, – сказала она. – Так они должны выглядеть.

– Они были негодники, – сказала мне Рини, – но не негодяи.
– А какая разница? – спросила я.
– Надеюсь, ты никогда не узнаешь, – вздохнула она.

Почти никакой косметики, и лицо обнажено. Глядя на губы, понимаешь, что видишь плоть.
Хорошенькая, даже красивая, трогательно нетронутая. Как на рекламе мыла – только натуральные ингредиенты. Пустое лицо; отрешенно, наигранно непроницаемое, как у всех тогдашних воспитанных девочек. Чистая страница, что не хочет писать, но ждет, чтобы писали на ней.

...все путешествия заканчиваются встречей влюбленных. Должны. Обязаны.

Сигарету?
Она качает головой: нет, не хочу. Он чиркает спичкой по ногтю и закуривает.
Обожжёшься, говорит она.
До сих пор не обжигался.

Он гладит её лоб, проводит пальцем по щеке. Не стоит мне поклоняться, говорит он. У меня не единственный член в мире. Когда нибудь поймешь.
Не в этом дело, говорит она. И я тебе не поклоняюсь. Он уже выталкивает её в будущее.
Так или иначе, у тебя это будет ещё, и не раз, стоит мне сойти с твоей орбиты.
О чем ты? Какая орбита?
Я о том, что есть жизнь после жизни, говорит он. После нашей жизни.

Только слепые свободны.

"К черту вегетарианцев, все боги плотоядны!"