Эта безумная любовь (рецензия adagio)
Любимая.. пишу тебе письмо в Россию. Не спрашивай, где я. Быть может я уже не на земле, быть может даже я — на луне, или на милой звезде Ориона, третьей с конца, что так нежно светит возле твоего окошка на 23-м этаже. Ты не думай, я трезвый.. Знаешь, мне иногда кажется, что ты живёшь в России, а я — где-то в тёмных джунглях Мадагаскара, или я сижу в тюрьме Бангкока, потому что меня арестовали в аэропорту, за то, что я тайно, контрабандой нежности, провозил в своей груди и животе — редких карекрылых бабочек: мою любовь к тебе.
Мне так легче смириться с мыслью.. что мы больше не вместе, что ты не можешь написать мне. Ты где-то бесконечно далеко, в милой России, и твоему письму-пешеходу, письму-лунатику, сложно дойти до меня: его может перехватить мадагаскарский лев и разорвать его, его может похитить мадагаскарский тушканчик и нежно изнасиловать в травке (бойтесь мадагаскарских тушканчиков!), в конце-концов, оно может потеряться в мадагаскарских вечерних цветах, возле убитого копьём, почтальона, и письмо будет лежать в голубых цветах и смотреть застывшим взглядом, на прекрасных карих мотыльков в близкой синеве неба, такой близкой, что можно коснуться рукой.
И со стороны покажется, что почтальон и письмо, назначили ночью свидание в высокой траве под вируканским высоким деревом, и кто-то застал влюблённых и бросил копьё, пронзившее его счастливое сердце. И верное письмо лежало возле него, оплакивая его смерть. Оно лежало в дождь и в зной, оно трепетало и замирало, трепетало снова, как бы всхлипывая белыми плечиками, и снова замирало, пока не затихло окончательно. Мне иногда до слёз жалко этого несчастного почтальона, лежащего в мадагаскарской траве.
Один раз мне даже приснилось, что я иду в высокой мадагаскарской траве, вместе с Набоковым, в поисках твоего письма. Набоков почему-то шёл позади меня, словно бы пропуская меня вперёд, указывая мне дорогу, словно бы он откуда-то знал, где лежит убитый почтальон и верное письмо, над которым, словно над гаснущим фонарём, мерцают соцветия, созвездия бабочек. Обернувшись в очередной раз, на вечерней заре, я увидел в руках у Набокова — дробовик. И тогда я понял, что иду под конвоем, на расстрел, что он меня скоро убьёт. Но за что? Зачем он привёл меня сюда, в мадагаскарские дебри? Какой грех я совершил? Что я ему сделал? Неужели он тоже влюблён в моего смуглого ангела и ревнует?
Когда уже совсем смеркалось, я взглянул на себя и.. вскрикнул, от изумления: на мне была одежда мадагаскарского почтальона! Изящные синие брюки, цвета морского прибоя в 7 часов вечера, на заре, сиреневая курточка с лиловым цветком флокса на груди, похожим на ранение, и очаровательная флёрдеранжевая шапочка с белым, чеширским пером. Значит, я был почтальоном. Значит.. у меня письмо от смуглого ангела и я могу его прочитать в любой миг! Боже мой, это письмо быть может шло ко мне несколько лет, как если бы одинокий и несчастный человек вышел с луны и пешком шёл в высокой и густой, как волжская трава, темноте, шёл к земле.. к изумлению астрономов всего мира, и к аплодисментам и к звону бокалов с шампанским, любительского кружка астрономов в сумасшедшем доме в Акапулько.
Не веря своему счастью, я засунул свою руку под курточку, в нагрудный карман, словно засунул руку в свою грудь, как на самой странной и нежной операции. Робко и как-то мгновенно-светло, вылетело из груди, два карих мотылька. Я был прав. Письмо было в моей груди. Дрожащими руками, я стал развёртывать письмо.. Но уже совсем стемнело, и я не мог прочитать ни одной строчки от смуглого ангела! Что там было написано? Слова любви? Слова верности и нежности? Или.. слова прощания и вечной разлуки, так похожей на смерть?
Не имея возможности прочесть письмо, я просто прижимал его к груди, к лицу, к губам.. я целовал письмо, словно бы желая прочесть его губами. Губы в любви — нежные телепаты. Они могут читать письма, не вскрывая их, они могут подслушивать женские сны, прильнув к женской головке, они могут даже расслышать самые тайные женские мечты, прильнув во время сна, к лону; и, наконец, губы могут читать на коже женщины, чеширские иероглифы её наслаждения, читать мгновенные мысли кожи, которые называются — мурашки. Читать губами мурашки, словно шрифт нежного Брайля — шрифт Рая! Читать женское плечо, о чём оно замечталось, читать женскую шею, о чем она загрустила. Читать женские бёдра, их нежные сны. Ах, мурмурация женских мурашек.. что может быть таинственней и прекрасней?
А когда женщина спит, то губы лунатики могут писать письма — снам женщины. Переписываться с женскими снами! И даже.. даже… с энтузиазмом Миклухо-Маклая, наблюдать редкую миграцию мурашек, от шеи женщины, к её милым ножкам, от груди — к роскошным бёдрам, ягодичке, похожей на островок навеки счастливого Робинзона, ибо этот островок — живой, этот остров — Пятница, и на этом живом островке смуглого ангела, сладостно медлит поцелуй-лунатик, словно он стоит на карнизе и читает стихи роскошной алой луне…
Куда мигрируют мурашки с роскошных ягодичек моего смуглого ангела, (я целую их в этот миг), когда любимая спит, страдая самым нежным видом лунатизма, о котором мне стыдно признаться любимой (у меня по ночам.. тайные свидания с её — ягодичками! Интересно, она ревновала бы?). Может мурашки мигрируют на ночное окно? Всё тёмное окно — в мурашках звёзд и счастья.. Как? Как мне не встать ночью с постели, любимая, и не подойти голым к окну, и не поцеловать его? О, мой смуглый ангел, если бы ты только знала, как безумно я тебя люблю, что даже.. по ночам — целуюсь с окном, заросшим звёздами.. Ты помнишь, как ты однажды проснулась и спросила: Саш… ты что делаешь? В три часа ночи целуешься с окном? Голый? - Просто я тебя безумно люблю, смуглый ангел..
Но даже мои губы-телепаты не могли прочесть письмо от моей московской красавицы! Губы ощущали лишь смутные слова: дурачок.. мой…. люблю… варенье… травка… счастье.. Мадагаскар. Похоже на обычные женский набор слов перед тем как заснуть, когда сердце медленно входит в тёмное море сна, теряясь в нём, становясь — морем, отразившем сразу — все звёзды на небе, весь космос. Обернувшись к Набокову, в попытке помощи, я увидел наставленный на меня дробовик. Потом последовала вспышка и боль в груди, и в этот миг, мадагаскарские джунгли на миг озарились и я увидел, как из груди вылетели тысячи бабочек. В этот миг я словно бы прочитал письмо смуглого ангела.. прочитал все её прошлые и грядущие письма, в наших будущих перерождениях, где она была прекрасной японочкой, травкой на Мадагаскаре, грациозной смугленькой Робинзонкой, на таинственном чеширском острове..
Вместе с письмом я упал в густую и тёплую нежность травы, словно в объятия моего смуглого ангела.. через 397 лет. Вот такое странное свидание устроил мне Набоков с моей московской красавицей. О таких рассказах, как «Письмо в Россию», сложно писать. Это маленький рассказ-настроение. С такими рассказами хочется танцевать или лечь в постель и тихо гладить его, а потом поцеловать смуглое плечико странички, губами как бы приспустив последнюю строчку, словно тонкую тёмную бретельку.
Вот так и живём с тобой, смуглый ангел. Ты живёшь в Москве, с самым счастливым мужчиной в нашей галактике, целуешь его по ночам… а я — живу где-то на окраине галактики, под Урюпинском, и ночью ласкаю рассказ Набокова, или целую спящего Барсика в розовую заднюю лапку, которая цветёт от моего поцелуя, как мадагаскарский нежный цветок папоротника в майскую ночь, который я мысленно дарю тебе, любимая.
Всё у меня не как у людей.. наверно ты в том числе, поэтому, не со мной, а с самым счастливым мужчиной во вселенной: он дарит тебе роскошные букеты роз, флоксов… а я? Я дарю тебе розовую, цветущую ножку спящего Барсика. Но любители кошек знают, какое это чудо: если ласково пощекотать между «подушечками» на лапке у кошки, то лапка — цветёт, как мадагаскарский цветок.
Набоков написал этот маленький рассказ, почти такой же элегантный и утончённый, как носик московского ангела (это комплимент больше твоего носику, чем рассказу. Это.. честь для любого рассказа или стиха — быть хотя бы чуточку похожим на твой неземной носик, любимая), в 1925 г. В этом году Набоков женился на своём смуглом ангеле — Вере. В этом году он подрабатывал на дому, учителем английского и французского. И писал Вере нежные письма, бродил по ночным улочкам, тоскуя о любимой. В этом же году, кстати, он устроился гувернёром. Эдакой мужской вариацией Мэри Поппинс. Так он подружился со своим юным учеником — Александром (Шурой) Заком, которого он учил волшебству и с которым в 1925 г. совершил пешее путешествие по Европе.
Александр (Шура) Зак - слева, и Набоков, дурашливо позирующий. Фото сделано в Констанце, в 1925 г, в сентябре. Вера присоединилась к ним 4 сентября. Фото сделала Вера.
Раскрыв свой томик писем Набокова (Письма к Вере), прочитал письмо за 2 сентября 1925 г.., написанное словно бы тебе, смуглый ангел. Я уже почти не ревную. Я уже почти смирился, что тобою бредил Рафаэль и Петрарка, ты снилась Пушкину и Маяковскому, и к тебе в ту октябрьскую ночь ушёл Толстой из Ясной Поляны.
Здраствуй, моя песнь — Набоков писал это слово без «в». Так мы с тобой писали, помнишь? - Душенька моя любовь, любовь, любовь моя — знаешь ли что? — всё счастие мира, роскошь, власть и приключенья, все обещания религий, всё обаянье природы и даже человеческая слава, не стоят двух писем твоих.
И в конце письма: да, забыл сказать, что люблю тебя.
И тут же, ниже, контрольный:
p.s. Люблю тебя..
Наверно в такие моменты и родился этот маленький рассказ. Родился скорее всего из реального письма и бесконечной тоски по любимой. Для любящего — нет разницы, любимая находится на соседней улице, в соседнем городе: для сердца, в разлуке, любимый человек находится словно на другом конце света, на луне, на краю галактики, в другом веке, быть может, и сердце задыхается без любимого..
Этот рассказ примечателен ещё одним. Гурманы литературы и любители Набокова, оценят это: в том же 1925 году, Набоков пишет один из своих самых нежных, самых лучших и самых недооценённых романов — Машенька (на английском и сейчас он выходит под холодным и ужасным названием — Мэри). Роман о молодом эмигранте, который безумно влюблён в таинственную Машеньку, но.. их любовь осталась в России. Потом была революция, кровь, бегство из полыхающей страны. Машенька вышла замуж за белого генерала..
И вот, однажды, тоскуя по любимой, он ехал в лифте к себе. Лифт застрял, свет погас. Он в лифте с ещё одним мужчиной. Речь зашла о России… о любви. И.. наш герой словно бы получает ранение в лифте: это муж его милой Машеньки! Они смогли выбраться из России, они в этом отеле… Первоначальное название романа — Счастье. Счастье — это тайный заголовок рассказа Набокова. Письмо в Россию.. письмо в прошлое. Письмо самому себе.
Герой рассказа, эмигрант, пишет любимой в Россию. Но это не банальное и милое письмо. Рассказ на самом деле, много сложнее чем кажется, как и роман — Машенька. Как там у Тютчева? — Так души смотрят с высоты, на брошенное ими — тело. Наши герои, договаривались не вспоминать прошлое, былое счастье.. но вот, женщина, не удержалась, и, видимо, что-то вспомнила. Память женского сердца — гениальный лунатик. Если вспомнила женщина.. то вспоминает и мужчина. Словно и у памяти есть свои нежные поцелуи.. в аду любви. Гг. вспоминает, как они в России скрывались в музее Суворова в зимние пустынные дни, и.. целовались, смущая восковую фигурку Суворова.
К слову, это реальный эпизод из жизни юного Набокова. Со своей возлюбленной, он часто скрывался в подобных музеях, по одной простой причине: такие военные музеи мало посещают, и там можно было укрыться и нацеловаться всласть, особенно в морозные дни. В таких рассказах, важны солнечные зайчики деталей. Вы никогда не прикармливали солнечных зайчиков? А ты, мой смуглый ангел? Да ты и сама... лунный зайчик. Например, когда влюблённые выходили из музея Суворова, они увидели, как солдат репетирует атаку а-ля Суворов и штыком пронзает живот чучела. Символ понятен без слов: это боль влюблённых в разлуке.
Знаешь, любимая, мне не так давно приснился странный сон о нас: я невыносимо томился по тебе, во сне, сил жить без тебя уже не было, и я.. приставил дуло револьвера к виску. Потому грустно улыбнулся и.. переставил его к животу: к бабочкам в моём животе. Я фактически навёл револьвер… на бабочек. И моя улыбка подумала во сне: так наверно могла бы выглядеть попытка суицида у лунатика: он просто наставил револьвер на бабочек в тёмном московскому парке, у одинокого фонаря. С художественной точки зрения, кстати — безупречный образ, которому мог бы нежно улыбнуться и Набокова. Образ так и проситься на картину..
А затем наш герой просто описывает свою жизнь в Берлине. Как он гуляет по ночам. Как встречается с ночным и пустым трамваем, и с очаровательным «и словно бы пьяным, кондуктором, ибо покачивается в трамвае при повороте». И всё же сквозь пейзаж мирного письма, нет-нет.. да и — да: просвечивает тихий ад любви: сигнальная вышка пожарной охраны. Словно бы вместе с Россией его юности и счастья — сгорела и его жизнь. Наш герой описывает любимой… одинокую проститутку.
Скажем прямо (как любил говаривать пьяный Ленин, когда выходил из кафе с Лилей Брик и садился в такси и таксист спрашивал его: куда едем, Владимир Ильич?), не каждый осмелится в письме к любимой, описывать проститутку. Даже одинокую, в возрасте. С другой стороны, это так.. по-человечески: разглядеть грусть проститутки. Странная деталь: он описывает человечка, приехавшего из вымышленного городка, и, сняв проститутку, поднимается с ней на 5-й этаж.. Он описывает и свой опыт, в том числе? Значит, переписываются уже не влюблённые — а друзья? Словно письма в аду, пишут бесприютные души.
Проститутка — это ведь все знают: вечный символ Харона, перевозящего умерших на другой берег Стикса, взимая плату с них. Ладно, про Харона и вечный символ, я только что выдумал. Но вышло прелестно, как лыко в строку, как сказал бы таксист, с грустной улыбкой смотрящий на Ленина, уснувшего на груди Айседоры Дункан, не решаясь его разбудить возле Смольного.
ГГ делится мнением с любимой, о моде. И тут Набоков даёт гениальное определение моды: «это творчество человеческой посредственности. Пошлость равенства..» Меня всегда удивляла мода. Почему люди, даже утончённые и образованные, с мыслями о свободе сердца, словно лунатики.. вдруг превращаются в грустных лакеев пушкинских времён, словно бы массово по ночам выходя на улицы городов.. с транспарантами одинаковости. Это же мрачнейший тоталитарный бред: какой-то сомнительный пошляк, в одной точке земли, где-то в первобытных джунглях Нью-Йорка, скажет, вспугну какаду и орангутанов: ходите в этой одежде, носите эту причёску!
И все.. покорно, забыв о свободе, о вечной красоте Рафаэля, Пруста, Набокова, Цветаевой… люди искренне и массово совершают нравственный суицид своей индивидуальности, и носят одну и ту же одежду, одну и ту же модную причёску… и, что самое страшное — одни и те же полинялые мысли.
Здесь тончайшая, метафизическая тема Набокова, которая пройдёт мимо большинства читателей. Он не просто так, вроде бы невзначай, описывает моду, танцы модные, и то, что Пушкин говорил о вальсе: «Однообразный и безумный». Наш герой как бы говорит нам: вся история, с её революциями, трагедиями, разлуками влюблённых, — лишь грустный вальс. Мода… самой пошлости жизни, над которой нужно подняться — как бы пригласив на танец — красоту самой жизни, божественную красоту, мимо которой проходят те, кто устраивает революции, кто старается быть похожем на другого, на мораль, кто строит царство «одинаковости» (намёк Набокова на СССР), кто убивает в своём сердце любовь, кто носит самые модные платья и причёски. Самый пронзительный момент в рассказе: описание, как на русском кладбище в Берлине, старушка покончила с собой на могиле мужа.
Но даже в этой трагедии, гг видит отсвет божественной красоты и даже — улыбки детской: следы старушки на земле. Маленькие, как у ребёнка, следы каблучков.. Мы не знаем толком, кому пишется это письмо в Россию. Да и в Россию ли? Письмо - самой России? Словно.. Машеньке. Писались ли тогда такие письма? Проходили ли письма из заграницы, в Россию? Или это письмо — на небо? Жива ли возлюбленная нашего героя? И сам он.. жив ли ещё, без любимой? Не есть ли этот русский катарсис в конце письма, с ощущением бога и счастья — лишь блаженное осознание, что тебя больше нет — без любимой? Что ты стал частью вечной красоты мира, словно ты погружаешься в неё, как в море сна, погружается наше вечереющее сознание. Не есть ли это милое письмо в Россию — нежная метафизика русской присмертной записки? Но возможно я ошибаюсь.
Смуглый ангел, этой ночью я посмотрел пронзительный и невероятно нежный фильм — Эта безумная любовь, с очаровательной Виржини Эфира. Почти как Вкус чудес, только.. до слёз: о том, как встретились два ангела на вечеринке людей: она — прекрасная девушка, не от мира сего, с симптомами нежной и робкой шизофрении. А он — милый непоседа и фантазёр. Они были созданы друг для друга, и у них родился чудесный ребёнок: они словно бы жили во многих веках, одновременно, и не расставались друг с другом никогда. В конце фильма я не смог сдержать слёз. И что бы не умереть от боли по тебе, смуглый ангел…. я решил написать тебе эту странную рецензию-письмо.
Ты помнишь рай? Помнишь, как мы вместе, обнявшись, смотрели по вечерам, фильмы? На последнем дыхании, Маргарита и Жульен (фильм о нас), Вкус чудес… ты смотрела фильм, от переживаний, нежно закусив локон волос, а я смотрел на тебя, неземную и целовал твои милые ножки (я любил смотреть фильмы у твоих милых ног), которым бы позавидовала и Виржини Эфира, и Джин Сиберг, и Анаис Демустье, которая на тебя так невероятно похожа (сравнивают с оригиналом).
63 понравилось
