Великий пост. Произведения русских писателей

Что это было? Фёдор Михайлович всё нутро мне выморозил, пока я мучительно медленно читала роман. По его строчкам хочется лететь, узнать, что же там дальше, как же там всё будет, но к ногам словно пудовые гири привязаны.

Удивляет меня, что постоянно в комментариях к «Братьям Карамазовым» слышу что-то вроде «русский характер», «русская душа», «русский». Какая разница? Мне показалось, что это универсальная энциклопедия мятущейся души человеческой, без каких-то национальных признаков и уж тем более без пресловутой гордо-жалкой «русской ментальности». Все мы люди, все мы братья, все мы Карамазовы, кто-то больше, кто-то меньше. Карамазовым повезло чуть меньше, чем остальным — они-то Карамазовы на все сто процентов.

Напиши хоть тысячу рецензий, все будут о разном, поэтому дальше немного о том, что больше всех зацепило именно меня, — характеры.

Фёдор Павлович — злой шут во всей красе, который своими пороками прикрывается, как плащом-невидимкой, дескать, вот такой он я непотребный похабник, жалкий льстец и вообще человечишка мелкий, чего с меня взять? А раз уж я всё равно человек жалкий, то мне терять нечего, гулять, так гулять. Удивительно, однако, что он полностью осознаёт порочность своей натуры и даже осуждает её, но изменяться не хочет, настолько она его поработила. И остаётся только гордо поднимать голову со словами, что все внутри содержат частицу скверны, но только у него хватает наглости вывалить её на потеху публике, а не запрятывать подальше в пыльные кулуары. Потрясающий тип. И всё же даже в таком духовно прогнившем и уничтожившем себя, как личность, персонаже осталось место для любви, красоты, чего-то прекрасного. Алёшу он любит совершенно искренне, да и Грушеньку тоже, а то, что любовь его выражена крупными купюрами в красивом конвертике — так он и не может уже её иначе выразить, разучился. Пришёл бы к нему когда-либо пендель испытания свыше или человек, который вложил бы ума, то совсем другой был бы Карамазов-старший. А не пришёл никто, не вложил, вот как сорняк и разросся старик в собственном болоте. Повезло ему ещё, что Григорий рядом — кремень, опора, дуб дубом, но предан рабски и олдскульно. Без него уже давным-давно бы придавил бы кто-нибудь Фёдора Павловича в пьяном угаре, а то и сам бы он в канавку где-нибудь бы нырнул да и не всплыл.

Казалось бы, Митя очень на него похож, но это только внешне. Конечно, в нём тоже бурлит первозданный карамазовский хаос, но не стоит забывать, что у него единственного из всех Карамазовых мамочка была боевитая, даже Фёдора Павловича не раз бивала, хотя сама по себе — чудо-женщина. Вот и Митя такой: первый вломит, первый же и пожалеет. Неказистое и нелепое добро с кулаками. Всё у него либо чёрное, либо белое, хитрости нет вообще никакой, дальше собственного носа не видит, зато в том, что ему нужно, готов переть напролом, прошибая лбом каменные стены. Он тоже поддался карамазовскому бесу, но он его ненавидит, приходит от него в отчаяние и искренне не понимает, почему же вот другие люди могут спокойно за столом усидеть, а в него словно все черти ада вселяются. Гром без молний, пустой грохот, размахивание кулаками, а внутри он смирный и славный, как разъярившийся внезапно домашний ослик, укушенный в попу оводом.

Больше всех на Фёдора Павловича, как это ни странно, похож Иван. Мне кажется, он и сам это прекрасно осознаёт, только силы воли у него хватает на то, чтобы карамазовскую дурь в себе наглухо закупорить. И зря. Закон сохранения энергии: рано или поздно ты лопнешь, деточка, как девочка в рекламе «Налей и отойди». Просто так накопить в себе всё то не получится, если не на других сорвёшься, так сам с себя с ума сведёшь. Путь рационалиста — хороший, если ты знаешь гармонию и можешь уравновесить собственную беспокойность или пустить буйную энергию в какое-либо мирное русло, а не просто выпускать пар, как Митя. Однако Иван замыкается в себе, превращаясь в водородную бомбу. Безмерно жаль его, но, как говорится, сам виноват.

Алёша, мне кажется, в должной мере должен был раскрыться в следующих книгах серии, которые, увы, Достоевский не успел написать. Пока же он тоже иллюстрирует собой тупиковую ветвь попытки совладать с карамазовскими страстями внутри себя: хоть монастырь и смирил его бурную натуру, хоть он и смог при помощи других (и при помощи генов блаженненькой, не без того, наследственность у Достоевского очень сильна) выволочь наружу свою любовь в миру (которая сокрыта в каждом, каждом, даже самом презренном!), но это не его путь. Это видит и мудрый Зосима, да и сам Алёша, как мне кажется, подозревает. «А я, быть может, в бога-то и не верю» — такие слова даже в шутку не кинет тот, кто всерьёз до самой тончайшей грани души готов стать монахом. Стать отшельником, боясь самого себя, — плохой вариант. Думается мне, что дальше он бы направил свою кипучую энергию в революционное русло, и там бы уже смог свою пассионарность вынести для благого дела. Так же, кстати, как и Коля Красоткин, очень любопытный персонаж, который тоже, несомненно, пассионарий, хоть и совсем другого рода, без карамазовщины. Вот он рационален (при всей своей эмоциональности), так что Ивану даже и не снилось. Мне кажется, он тоже стал бы революционером в следующем романе.

Смердяков — один из самых интересных для меня героев, навеки застрявший посередине всего. Его классовое положение, его образование, его характер — всё ни то, ни сё, он мучительно колеблется между двумя крайностями, словно стоит на тоненьком заборе между двумя пропастями. Сам по себе шагнуть куда-то — боится, поэтому цепляется за других, но пока ещё неразумно, ошибочно, слабо. Из него мог бы вырасти достойный человек, несмотря на то, что он неистовый Карамазов (тоже, хоть и по-другому, потому что Смердящая не только дала ему неприятную фамилию, но и передала часть смирения и покорности), но его с самого начала забросили, не обращали внимания. Вот и вырос сорняк, серединка-наполовинку, уцепился за недостойное в Иване, думал, что так будет лучше, но с последствиями совладать так и не смог. Его не жалко, но и презрения к нему я никакого не испытываю: вполне возможно, что со временем он стал бы цельной личностью, вот только испытание на пути взросления оказалось ему не по зубам, да и выбор он сделал неправильный.

Очень похожей на Смердякова мне показалась Грушенька. Тоже застряла на половине пути: есть в ней ещё рабское желание подчиняться, но в то же время она чувствует за собой силу повелевать другими. Только Смердяков все метания из одной крайности в другую переживает внутри, поэтому и конец его какой-то тихий, сам с собой — кто знает, что он там думал и как страдал? — а у Грушеньки всё на виду: вот она хохочет, вот она плачет, вот она раскаивается, а вот издевается. Побеждает, как водится, тот волк, которого кормят: на добро она отвечает добром, но если чувствует вдруг в человеке фальшивую нотку, злую нотку, горделивую нотку , то не может удержаться, чтобы не поддеть ногтем болячку на в общем-то ровной и гладкой душе человека. И всё же подаёт она луковку (сравните, кстати, с притчей «Паутинка» от Акутагавы Рюноскэ, какой известный повсеместно сюжет), есть в ней добро, есть надежда.

Самой непонятной и неприятной для меня осталась Катерина. Какая-то она… Пытается казаться полной личностью и сильной дамой, когда сама внутри хрупкая, ранимая и слабая. Не по себе берёт ношу, совершенно естественно, что завалит и провалит, причём позорно, хотя будет стараться изо всех сил. Не знаю, зачем ей это, может быть, духовно она слишком незрелая, чтобы разобраться в самой себе. Хотя больше всех меня выбесила сцена с госпожой Хохлаковой и её мифическими золотыми приисками. Честное слово, пока читала — сама думала, что пристукнула её бы на месте Мити. Или придушила. Ужель и во мне Карамазов сидит?

О чём ещё хочется сказать? О религиозной стороне и «Великом Инквизиторе»? Это, конечно, очень сильно, но бедного Инквизитора уже истолковали со всех сторон, не давая притче свободно дышать. Даже удивительно, что Алёша смог её понять буквально. Кстати, очень понимаю подход, когда легенду изучают отдельно от произведения романа: это вполне возможно. И всё же моему далёкому от теософии уму приятнее принимать религию как одну из условностей «Братьев Карамазовых», одну из крупных очищающих сил, которые способны помочь человеку в познании самого себя и борьбе с чертами себя, но отнюдь не панацею и не начало всех начал.

И отдельное финальное слово об Илюшечке. Я всё думала, зачем он там, только потом вспомнила, что у Фёдора Михайловича была трагедия с сыном как раз примерно в это время. Алёшечка-Илюшечка, эпитафия тебе была более чем достойной.

Ох, измучил меня Фёдор Михайлович. Совсем истерзал. Вымотал настолько, что аж сил нет. Тяжкий труд читать подобные книги. В голове творится чёрт знает что, внутренности в узел завязываются, а слёзы так и норовят все вылиться наружу. Хочется схватить первого же встречного на улице и закричать ему в лицо: «А знаешь ли ты, мил человек, что Достоевский – это наша гордость, святыня и спасение? Так слушай же его заветы и внемли им, бедный ты человечишка. Виновен! Ведь и ты виновен, и я вместе с тобой, в том, что преступления совершаются, что люди дохнут, как насекомые! Иль ты не понимаешь, что всё это наших с тобой рук дело, что это мы, род людской, сами же себя губим вместо того, чтобы уважением и добротой друг к другу проникнуться?» Но не поймёт человечишка, плюнет на эти пламенные речи, да и пойдёт себе дальше, своей дорогой, недоумевая, о чем ему толковал этот сумасшедший. Ведь люди-то большей своей частью слабы и бесхребетны, да и всё им равно, о чём в книжках умных пишут. Вот тут-то и вспоминаются слова Достоевского, что в силу своей слабости и тщедушия человек не нуждается в этой самой свободе, о которой с таким упоением философы и псевдомыслители рассуждают, а нужен ему пастырь, поводырь, покровитель, начальник, в конце концов, чтоб решения за него принимал, направлял и жизни учил. На кой чёрт она ему эта свобода, коль он не знает как ей пользоваться? Ведь, получив её, он тут же помрёт со страху и беспомощности, а иной в силу озлобленности своей на весь свет Божий так и перебьёт всех вокруг. Нет, людей в узде держать надо. И Бог им для того и нужен, чтоб чрез веру свою и поклонение себя в подчинении сберегать, сдерживать свои разрушительные начала и на искупление грехов надеяться. Для того, наверно, и придумали Бога-то.

Ох, сложно всё это, аж душу щемит. А вот взять хотя бы тему преступления и наказания, о которой Достоевский снова речь ведёт. Тоже ведь темочка-то непростая. Но ведь прав же он! Прав! Всё равно прав! Тысячу раз прав! Сами-то поглядите внимательнее. Вот убивает человек другого человека - получает за это двадцать лет каторги. Правильно это? Законно? Конечно, правильно и законно. А ежели не убил он, а лишь подумал об убийстве, в сердцах на людях несколько раз крикнул, что убьет гада этого, обидчика своего? А гад-то убитым вдруг и оказался. Но он не убивал. Убил уж известно кто-то другой и следы свои замёл, подставив тем самым несчастного. А несчастного этого всё равно судят и к двадцати годам каторги приговаривают. Зачем же так поступает Достоевский? Что сказать этим хочет? Опять же сложно судить об этом, коль далёк ты от такого значительного ума, каковой у Фёдора Михайловича наблюдается. Однако понять кое-что всё-таки можно и мысли кое-какие по этому поводу озвучить.

Ну вот, например, убил ты другого человека – иди в тюрьму. Не убил – будь свободен, голубчик. Это мы уже всё поняли и всё это логично. Но у Достоевского не всё так просто и однозначно. Федор Михайлович говорит, что ежели ты лишь только помыслил об убийстве, лишь только представил его в своей голове, даже и не совершил ничего противозаконного, то и тогда получай наказание, неминуемую расплату, ибо даже такие мысли, ужасные, ничтожные мысли должны наказываться, чтобы не случилось затем настоящей трагедии. Нельзя, ни в коем случае нельзя допускать себе думать об этом. Разрушительные это мысли, которые неизбежно приведут к разрушительным же действиям. И чем больше в обществе таких людей, размышляющих в гневе об убийстве ближнего своего, иль хотя бы об избиении его, тем больше вероятность совершения злодеяний. О том и говорит Достоевский, демонстрируя в качестве примера одного из своих персонажей и заставляя его страдать за одни лишь инфернальные помыслы, которые даже и не привели в итоге к конкретным губительным поступкам. Подумал, но не совершил – всё равно получай неминуемую расплату. Но опять же в этом вопросе не всё так однозначно. А в жизни так вообще очень даже сложно. Одно я знаю наперед, что думать надо с позиции добродетели и милосердия. И тогда жить захочется, и любить, и верить, и добро нести другим людям. А то, что сейчас происходит в обществе, да и во времена Достоевского происходило, то это самый настоящий культ насилия и подавления чужой воли. И в этом, как это ни печально, виноваты мы все – и пастыри, и овцы. Кто-то им, шибко умный, сказал однажды, что всё дозволено, вот они и принялись рушить всё вокруг, хотя – уж это я знаю наверно – есть ещё добродетель в нашем грешном мире.

Много о чём ещё заставляет размышлять наш великий писатель и философ. Много серьёзных проблем поднял он в «Братьях Карамазовых» и очень глубоко копнул, обличая их и показывая «во всей красе». Буквально по печёнкам саданул, согнуться пополам заставил от тяжести мыслей таких значительных. Всё-то тут, в «Братьях Карамазовых», есть. И нравственные проблемы, и философские, и религиозные, и социальные, и политические, и проблемы отцов и детей, которые здесь представлены в несколько ином ключе - не в тургеневском. И всё это поражает настолько, так берёт за душу, что выть хочется от тоски, плакать от боли и смеяться от счастья, а главное внимать словам Фёдора Михайловича и пытаться что-то изменить к лучшему, по крайней мере в себе уж точно.

Ох, и долго же я обходила стороной это знаменитое произведение русского классика. С творчеством Леонида Андреева знакома давно. Многое читала у него и многое люблю: "Мысль", "Красный смех", "Черные маски", "Иго войны"... Всегда поражал меня писатель этим необъяснимым надрывом, умеющий в одно мгновение выпотрошить душу до основания, заставить сомневаться, переживать... Переживать по-настоящему чужую боль, как свою...

Вот это все у него люблю: драматичные истории, часто небольшого формата, которые всегда находят кратчайший путь в мое сердце. Чего не люблю, так это глумления над чувствами верующих, жестокой иронии, хотя себя лично особо религиозным человеком никогда не считала... Поэтому и не спешила с прочтением - и зря.

Деликатно и с трепетом рассказывает Андреев о событиях, о которых мы, люди двадцать первого века, можем только догадываться. Библейские события в трактовке классика не выглядят скучно, не выглядят претенциозно, он не пытается, как мне кажется, перевернуть с ног на голову наши представления об одном историческом эпизоде.

Он пытается раскрасить его, оцветнить, вот как старые советские фильмы ныне оцветняют (многие, кстати, зря: черно-белый Штрилиц даст сто очков форы цветному), сделать современным и понятным для потомков, избавив последних от категоричных осуждений, а показав чуть больше психологии и мотивов главных действующих лиц этой драмы, разворачивающейся в первом веке нашей эры...

Я не знаток библейских текстов, хронологии событий, деталей и прочего, но мне было чертовски увлекательно следить за историей, которую предлагает автор (признаюсь, после просмотренной на днях потрясающей экранизации книги Мария Корелли - Варавва эта тема мне особенно интересна).

Он ведь погружает нас не только в далекое прошлое. Он показывает психологию подобных людей - мечущихся, нерешительных, не плохих, не хороших, способных предать и поддержать, людей жалких и посредственных - чего уж там, завистливых и тщеславных, но людей обыкновенных, не из ряда вон и вовсе не исключительных. Зайти в память людскую как величайших злодей? О нет, слишком шикарная привилегия для такого маленького человечка, как Иуда.

У Андреева получилась красивая и вдохновенная притча. Что-то она расставила по своим местам в моем представлении об учениках Христа, но больше оставила за кадром, еще более усилив интерес к данной теме. Внезапно оказывается - для меня это было реальной новостью и неожиданностью! - у Иуды была жена, которую он бросил (из фильма "Варавва" узнала, что была у Иуды и сестра), а Петр с Иоанном спорили о том, кому достанется первое место возле Христа в Царствии Небесном, а Христос точно так же уставал, как и обычные люди, он тоже мог пожаловаться и быть не в настроении... И вот, кстати, главная фишка книги - персонажи здесь живые, совсем как мы. Неважно, сколько прошло лет или тысячелетий: человеческая натура неизменна, это все те же узнаваемые типажи, что и в нашей жизни.

Они (Христос и автор) учат прощать, быть благодарными и стойкими, находить в людях хорошее, с достоинством принимая собственную судьбу...

Андреев показывает драму отдельного запутавшегося человека, убедительно доказывая, что легкие решения не самые верные, что важнее не то что сейчас, а что будет дальше... Вот этот момент с самоубийством Иуды ведь тоже стал для меня откровением...

История небольшая, читается быстро, а думается после нее, напротив, долго.

"Что же ты наделал, Иуда?" - этот невыразимый автором укор звучит набатом.

"Ведь ты его, наверно, когда-то все-таки любил, ну вот как же так вышло?..."

Как так вышло, и расскажет Андреев. Его история - чистейший вымысел, но отчего так хочется в нее верить...

☞ Даже не знаю, как относиться к этому произведению. И можно ли её читать, не прочитав Евангелие. Ну раз уж так вышло, что она мне попалась, значит вовремя.
✓ Каждый из нас знает кто такой Иуда и что он сделал, и не думаю, что на этой Планете много людей сейчас с таким именем.
☝ Что, благодаря автору, мне удалось рассмотреть в самом знаменитом предательстве в истории? Было предательство? - безусловно! А была ли любовь у Иуды к Иисусу?- безусловно! А если посмотреть на остальных персонажей и его учеников. Была у них любовь к учителю? - конечно! А было ли предательство и с их стороны? - безусловно!
☞ Без оправданий поступка Иуды, но именно он был самым "живым" персонажем в этой истории. И именно он понёс наказание, которое заслужил за свой поступок, а остальные что? - Ели, спали и гуляли.
✓ Именно от Иуды можно было ожидать подвоха, но он этого и не скрывал. Был самим собой, зная, что за его характер и поведение ненавидят и готовы убить все окружающие. А вот остальные, получается, накинув на себя шкуру овцы оказались хищниками. Хуже всего получить нож в спину от того, кто тебе кажется самым близким и преданным другом.
Сильная история, которая под другим углом помогает взглянуть на то, что казалось бы уже давно очевидными и понятным.
У меня всё. Спасибо за внимание и уделённое время. Всем любви ♥ и добра.

Тонкая книга

Ну да, на 900 страниц. Ну, тогда – глубокая. Так лучше.

Она действительно и снаружи, и изнутри похожа на шкатулку, в которую Достоевский на протяжении лет складывал что-то очень тяжелое, твердое, но все равно бьющееся. А я, пока эту шкатулку или даже сундук, перерывал, все это извлекал, стараясь ничего не уронить.

А если без метафор, пафоса и прямо, то я пересекался только с одной книгой, которая вызывает больше мыслей и чувств. Но о той книге я пока не решусь писать.

Меня многое поразило и оставило свое впечатление:

1) Размышление о доверчивости Отелло почти вводит в ступор. Разве не правда? Ревнивый не способен убить никогда. Он даже уйти, бросив, зачастую не в силах. Он готов что угодно пережить, чтобы только ему помогли поверить, что больше его доверием не пренебрегут. По-другому бывает редко. А вот безоглядно верящий скорее задушит обманувшую его мечту. Это я вам говорю, как очень доверчивый ревнивец. Спасибо вам, Уильям, Александр и Федор!

2) Эта книга иногда может служить комментарием к Библии. При чем, нечаянным, что, наверное, даже лучше. Первым чудом Христа стал случай с вином в Кане. Свадьба, радость и нескрываемое веселье в этом эпизоде опровергают хитрые попытки уличить Библию в том, что Христос – он лишь для обездоленных и несчастных.

3) Мать Красоткина. Она не была счастлива с ним. Вечная боязнь за него, переживания делали ее страдания несоизмеримо большими, чем нечастые моменты радости. К счастью, для нее такое положение дел было не так заметно, как для нас.

4) «У них всякой мерзости гражданское оправдание есть!» Чиновники, социалисты и атеисты. Достоевский этой своей незамысловатой фразой, мне кажется, даже опередил свое собственное время.

5) Во время процесса защита и обвинение относятся друг к другу настолько почтительно, что я, кое-что знающий о судах, почти не мог в это поверить. Даже читатель не может относиться без уважения ни к одной из противоположных сторон.

6) Русский язык изменился гораздо меньше, чем я думал. «Отмочить», «порисоваться», «олух», «надул» - мы до сих пор пользуемся языком Достоевского. А это, дамы и господа, - повод для оптимизма.

И, наконец, самое главное, что я понял.
Один и тот же человек способен разрываться на клочки личностей, которые поочередно им обладают. И тогда я мечусь между идеями и сценариями, стараясь выбрать чистоту и поделиться, даже навязать ее всем. Я – Алеша. Но так было вчера, а сегодня меня переполняют уже беспечность и похоть, потому что Митя во мне так же силен. Пресытившись, я становлюсь угрюмым и до безрассудности рациональным Иваном, хочу понять, вникнуть, изучить себя и постигнуть вселенную и не могу, и мучаюсь, и озлобляюсь, давая волю себе. Смердякову. Все это я, а не только они.

Кто из них возобладает? Мне почему-то кажется, что это зависит от того, забуду ли я когда-нибудь Илюшечку.

"Не рождаемся ли мы с чувством смерти?"

Красивое поэтичное (несмотря на то, что в прозе) описание взросления героя (что-то вроде романа воспитания) - Алексея Арсеньева. Мечтала прочитать давно, но все как-то не складывалось, заочно полюбила этот роман еще до прочтения - через книгу Александр Бабореко - Бунин . Проскальзывающая сквозь строки текста автобиографичность, от которой автор упорно открещивался...Невероятно прекрасные картины русской природы, вторящей настроению (и создающие его: бескрайние леса, гомон птиц, осенние листья и печальная луна - собеседником Алеши могла стать и она.

Воспитывающийся в большой семье (у него два брата и сестра), он тем не менее постоянно чувствует одиночество - вот, пожалуй, тот меланхоличный лейтмотив всей книги (а впрочем, его поэтическая натура выбрала единственно верную для себя и удобную форму существования - непривязанности к кому-либо и к чему-либо). Одиночество здесь странным образом гармонирует с бесконечным перечнем его возлюбленных: Анхен, Лиза, Тонька, Лика...Каждый раз навсегда и навеки, без долгих прощаний и сожалений; а читатель в очередной главе словно мимоходом и с немалым удивлением узнает о новой "любви" Алеши (вернее, о его новом увлечении). Мечтания юноши вообще по жизни зыбки и неопределенны: его братья куда прочнее стоят на ногах. Он то мечтает стать поэтом, то переводчиком, в результате же то целыми днями пропадает на охоте, то в библиотеке. Ищет себя, но не может найти...Оттого, наверно, эта жажда путешествий, из города в город, за новыми впечатлениями и знакомствами. От себя, правда, не убежишь, как ни пытайся...

Очередная любовная история повзрослевшего Алексея заканчивается тихой грустью. Похоже, в погоне за чем-то маловажным он упустил настоящее чувство...

Сложно мне было понять эти бесконечные и бессмысленные метания главного героя. Неглупый парень, он растрачивает ценные годы непонятно на что. Цельной фигуры персонажа у Бунина в этот раз, на мой взгляд, не получилось: так, может, действительно, книга и вовсе не автобиографического толка, потому что в характере автора-то я как раз не сомневаюсь...

Мне кажется, рецензия, написанная на это безусловно многогранное произведение Достоевского должна быть как минимум в двух томах. Совершенно невозможно в двух словах высказать своё неоднозначное отношение к этому неоднозначному произведению. Да и какую оценку поставить, что брать за основной критерий? Если брать интригу и задуманный сюжет — для меня это определённо пять баллов: кто же убил Фёдора Павловича Карамазова и куда делись несчастные три тысячи, которые всё произведение никому не давали покоя. Язык повествования - несомненно пять: тут, думаю, мало кто возьмётся оспорить исключительное мастерство Достоевского. Главные герои и их раскрытие в книге — тут для меня четвёрка: наполненные, прекрасно раскрытые мужские образы и хотя и ярко прорисованные, но совершенно неприятные образы женские. Если вдуматься, симпатии не вызывают ни благочестивая Катерина, ни развратная Грушенька, ни глуповатая Лизонька, ни уж тем более кукла мадам Хохлакова. За динамику больше тройки не дала бы: прекрасно понимаю, что у Достоевского все слова и рассуждения на своих местах; но иногда было слишком затянуто и монотонно, слишком много поиска смысла (всё равно его не найти). Ну и четвёрка за общий настрой: беспросветная тоска надрывной русской души, где даже любовь детей и родителей не может быть простой и светлой.

Это было очень душевно, книга, как портал в ушедший мир русской жизни, пронизанный глубокой верой и красотой традиций. Автор создал яркое, почти осязаемое полотно детства, где каждый православный праздник – это целое событие, наполненное радостью, предвкушением и особым духовным смыслом. Он с огромной любовью и ностальгией воссоздает атмосферу московского быта, наполненного запахами ладана, куличей и яблочного спаса.
Читаешь и слышишь звон колоколов, чувствует аромат куличей и пасхи, видишь светлые лица людей, объединенных общей верой. Язык Шмелева – сочный, образный, он рисует картины, полные деталей и любви к описываемому.
Книга пробуждает в душе светлые чувства, заставляет задуматься о вечных ценностях, о важности сохранения культурного наследия.
У вас появился аппетит к этой книге? Нет? А если так:

Единственное, что хочется отметить: книга под особое настроение, в ней нет как такового сюжета, слог, к которому приходится привыкать, но мне всё это не помешало насладиться этим великолепным произведением.
Однозначно рекомендую, как только почувствуете, что душа требует чего-то духовного, родного, того, что заложено поколениями в наших генах, то не раздумывая берите в руки Лето Господне и приятного вам чтения.
У меня всё. Простите за ошибки. Всем любви ♥ и хорошего настроения.

Прочитала...Не смогла сомкнуть глаз до самого утра. Лежу совершенно обессиленная и опустошенная, без единой мысли в голове, потрясенная до самых невидимых глубин души, утратив все эмоции. Прихожу в ужас от единственного, но явного чувства: я робею перед ним... Масштабное, глобальное, фундаментальное Творение великого и сильно любимого мной Достоевского - оно меня подавило своей гениальностью. Оно меня смутило. Не знаю, будет ли еще одно пришествие, сотворит ли кто-нибудь нечто, хотя бы, мимолетно похожее, чем-то напоминающее и как-то отражающее то, что изваял Достоевский, но знаю одно - никто никогда не сможет до конца проникнуть в Мысль автора, в суть, в переживания его богатейшего ума и души, понять и осознать в полной мере то, через ЧТО проходит/прошел, читая/прочитав этот Памятник русской классики, ввергающий разум в хаотичные рефлексии.

Я не дерзну написать об этом Труде такое громкое и претенциозное понятие, как рецензия. Это слишком смело, слишком самонадеянно и непосильно. Попытаюсь всего лишь оставить заметку, для себя. Чтобы время от времени возвращаться к ней и вновь почувствовать, как во мне все ликует, ощутить, как огромной волной накатывает восхищение и радость от того, что мне посчастливилось прочитать нечто Великое.

Семья Карамазовых... не Россия ли это того времени, воплощенная в цельную картину? Реальность, обрамленная в раму, чтобы не разбежались, не потерялись те самые детали, невидимые неопытному глазу и неискушенному уму, превращающие книгу в шедевр. Россия, замкнутая в клетку, Россия, протягивающая руки сквозь колючую проволоку, Россия, суженная до размеров ада, под названием Скотопригоньевск.
И не семья вовсе, а ячейка, гниющая изнутри, смердящая и разлагающаяся, где происходит столкновение и жестокие схватки родных по крови, но абсолютно чужих и далеких друг для друга, людей. Сцена, на которой не нужны никакие декорации и вспомогательные штрихи, чтобы прочувствовать атмосферу, обнажающую самые неприглядные стороны человеческой натуры. Духовный распад, влекущий за собой страшные пороки, от которых хочется заткнуть уши или ослепнуть, чтобы не знать.

Главный носитель Зла, позорное пятно и язва - отец семейства, Федор Павлович. Развратник и безнравственный эгоист, подлец и хитрюга, считающий, что все продается и покупается. Он отрекся от всего того, что называют высокими моральными ценностями, опустился на самое дно, где стирается личность, уступая место деградирующему монстру.

Старший сын, Дмитрий Карамазов, соперник своего отца в любовных интригах. Их ненависть обоюдна, она переходит границы, превращая обоих в лютых врагов. Отца и сына...
В Мите столкнулись два Начала, две стихии - Добро и Зло. Он запутался и барахтается в расставленных им же самим, силках. Он не понимает себя, пытается выбраться на твердую почву, но каждый раз погружается в омут своих стихий, перемешиваясь то с Добром, то со Злом.

Средний сын, Иван Карамазов, пленник своего внутреннего зверя, непримиримого и отрицающего. Обладатель глубокого философического склада ума и автор легенды "Великий инквизитор", вкрапленной в роман, как одна из основных и цельных деталей общей картины. Она, своего рода, вызов, кульминация и смысл.

Младший - Алеша Карамазов... Именно его Достоевский выделил жирным "красным" шрифтом. Именно к нему показал свою благосклонность и одобрение. Алеша после смерти матери решает стать послушником и уходит в монастырь. Он - то самое Добро и Спасение, которого ожидает мир - на него вся надежда. Смерть старца Зосимы возвращает Алешу людям. Он как отдушина, а точнее, окно, которое нужно распахнуть, чтобы впустить поток чистого воздуха. Митя прислушивается к нему, Иван проходит мимо, чуть дотронувшись взглядом.

Лакей (и не только по должности) Смердяков, по слухам, незаконный сын Федора Павловича и Лизаветы Смердящей... Само имя говорит за себя. Смердяков - это надругательство над лучшим, что есть в человеке. Он - не то что ошибка, он - огромная зияющая пустота в мироздании, это неизлечимая болезнь, подтачивающая, разрушающая и убивающая исподтишка.

Сказать, что это произведение на все времена, прозвучит банально. Оно настолько многоплановое, в нем столько пластов и ступеней, что оно напоминает величественную башню, пик которой теряется где-то в небесных высотах, недоступный взору. Это в первую очередь, художественный религиозно-философский труд. Это огромная семейная сага, мастерски выдержанная во всех тонах, составляющих основу жанра, и умело заштрихованная вспомогательными деталями, такими как второстепенные персонажи и бесподобная авторская манера описания действий и декораций. Прекрасно продуманная сюжетная линия с преступлениями, тайнами и бушующими страстями - это еще один остов, не менее важный и мощно прописанный, на котором держится все это грандиозное Полотно, ставшее Достоянием целого народа.

А главное, "Братья Карамазовы" - это намек Достоевского на то, что лишь одно может спасти Человечество от нравственного упадка, к которому оно так плавно катится: искренняя всеобъемлющая любовь к Творцу, Человека к Человеку и к всеобщей матери-родительнице Природе. Вот он - высший идеал, именно к нему должен стремиться каждый! Не в одиночку, а сплоченные в неразрывной цепи - звеном в звене.
Это последнее творение Достоевского, его последнее обращение, последний крик души. Наверно так.

Дальше...

Сцена из балета "По ту сторону греха" Бориса Эйфмана на основе романа "Братья Карамазовы"

Удивил! (Самому стало стыдно за такой комплимент Федору Михайловичу)
Но по другому не скажешь. Попадись мне этот роман без обложки, ну никогда бы не сказал, что его автором является Достоевский. Хотя знакомое излишество деталями все же присутствует, в остальном роман каким-то особняком стоит от всего прочего творчества писателя. И, конечно, приятно, что знакомый уже классик может удивить.

Но, об удивительном позже, а пока оговорюсь и еще об одном нюансе. Роман тяжелый, роман к которому нужно приложить усилие, роман не для любителей легкого чтива. Это тяжелая литературная артиллерия, бьющая точечно, но при этом разрывными снарядами. Кто-то скажет: “Ну читал же я “Преступление и наказание” и ничего”. Я отвечу: “И я читал, и ничего близкого здесь нет, не заблуждайтесь. К этой книге нужно быть готовым”.

Название подобрано идеально. Подросток – этим словом характеризуются все те лихорадочные, часто лишенные, казалось бы, какого-то смысла события. Подростковый период, это период осознания человеком своего места в жизни, скитание в поисках цели, мысли, “идеи”. Критика себя и окружающих. Безотчетная любовь к мрази, и злобное отторжение своих прежних идеалов. В подростке все: любовь и ненависть, уединение и развязность, жажда жить и стремление покончить с никчемным существованием, признание и бездна. И все это Федор Михайлович выливает на читателя. Окатывает чувствами, загадками подростковой души, бессвязными мыслями, нескончаемыми упреками всех и вся.

Первыми же пятьюдесятью страницами я был сражен. Столько информации, загадок, мыслей, каких-то идей, интриг, обид, и, вроде бы, спонтанных поступков. Но автор и сам предупреждает читателя, что не пишет ни одной строки напрасно, и все придет в свое время, а тому, кто уже завяз в событиях, лучше бросить дальнейшее чтение. Нееет, мы не бросим, мы-то знаем, что у Достоевского все не просто так. И вскоре картина становится яснее. На первый план выходят обиженные чувства главного героя – того самого подростка, и мы становимся свидетелями душевных мук и переживаний его, желания любить и быть любимым. Но этим все не ограничивается. Одни загадки уходят и на их место приходят другие. Самоубийства, ссоры, незаконные дети, как снежный ком накатывают и накатывают на читателя. Буду честным, в некоторых моментах я просто разводил руками с возгласом: “Вот блин, Санта-Барбара”. А чего собственно ожидать? Время такое было: все друг друга знали, все, хоть через третьи руки, но были друг с другом связаны. Но все эти события лишь внешний антураж, под которым скрываются более насущные проблемы, актуальные и по сей день. На фоне распадающегося дворянства, Достоевский окунает читателя в омут проблем тогдашней России, ее граждан и отдельных сословий. И на авансцену выводит одинокую душу молодого человека, хоть и имеющего свою “идею”, но совершенно неспособного за нее ухватится. Придавленного обществом, любимыми людьми, деньгами, властью, детской бесшабашностью и желанием любить и быть любимым.

В очередной раз поразился, как все-таки мы похожи. Я имею в виду современников и тех людей, что жили во времена Достоевского. Те же претензии к молодому поколению, те же мысли о скором разложении общества, об утрате остатков морали, о продажных чиновниках, о кризисе веры о туманности будущего России, даже о вырубке лесов. Да, время идет, облик внешний мира меняется, но суть его остается прежней. Можно изобрести новый телефон или летающую машину, но изобрести новое чувство вряд ли получится.