Сухой хлеб

Продолжаю традицию, в день рождения Платонова, писать эксклюзивные рецензии на его произведения.

В творчестве каждого писателя, художника, есть сокровенные произведения, словно бы отмеченные крылом пролетающего ангела, в них словно бы в тайне от искусства и писателя даже, скрыта тайна вселенной и души человеческой, и мимо этой тайны проходят читатели и литературоведы, искренне не видя в произведении того самого нравственного космоса, видя лишь внешнее — искусство. Нечто подобное есть на картине Боттичелли — Весна. Самое потрясающее там, почти евангельское чудо, это не общая красота картины, не изумительно прорисованные образы, а простая… травка, расцветшая под приподнятым стопой Грации (средняя из трёх Граций).

Так и в рассказе Платонова, вроде бы обычном и милом рассказе, отразилась полыхающая, евангельская космогония Платонова, по своему размаху и тайне, сравнимая с Диалогами Платона или снами св. Франциска Ассизского. Бесконечно жаль, что рядовой читатель не увидит всего этого чуда, как порой не видит турист в древнем лесу, присев на пенёк перекусить и восхищаясь ежонком-лунатиком, что он ест булочку на месте древнего разрушенного и таинственного храма, заросшего травой, тишиной и звёздами.

Этот рассказ относится к позднему творчеству Платонова, к его «смиренной прозе», к пушкинскому ориентиру. В прошлом остались его гениальные эксперименты с формой, которые дали бы фору Джойсу и Вулф. Наверно в творчестве (и в любви) каждого человека есть момент, когда он понимает, что всё на свете — чепуха и тлен, перед любовью, и что даже Боги в конце жизни, не пытаются из себя строить что-то, говорить на языке искусственном, как любят писатели, выёживаясь перед собой и читателем… нет, в итоге, и Будда и Христос и гений и травка… словно бы приходят к одному знаменателю вечности: к пушкинской простоте, смирению и любви, общаясь на языке вечной притчи и красоты, оставляя стилистические экзирциссы — язычникам, и детям-сладкоежкам.

Из простого сюжета — об одиноком ребёнке, которого мама оставила дома, в избе, Платонов сделал нечто немыслимое ранее в искусстве и религии: Евангелие от ребёнка. Мама не просто оставила ребёнка одного. За кадром остаётся самое главное: ожидание отца с войны. Война закончилась давно, а его всё нет. Это сродни русскому Ренессансу: ожиданию Пасхи самой жизни, воскресения, словно отец умер и не только мальчик, мама, но весь израненный и одинокий, изуродованный войной мир, ждёт воскресения — чуда.

Рассказ написан не только гением, но и — болью. Гением боли, личной трагедии писателя. А космос трагедии судьбы и души, порой не меньший и не менее таинственный, чем космос внешний. Рассказ написан сразу после войны — в июле 1945. Платонов ещё числится в Армии — окопный корреспондент, в звании капитана. Его скоро демобилизуют по состоянию здоровья и он вернётся домой… но дома его ждёт —  умерший сын Тошка.

Это трагедия всей жизни Платонова: в 1938 г. был арестован по сфабрикованному делу, 15-летний сын Платонова — Платон (Тошка). Когда-то, Сталин был в ярости против Платонова и самолично писал на полях его рукописей: сволочь, мерзавец… Месть, это блюдо, которое подают холодным: обжигающе-ледяным. Решили отыграться на сыне Платонова, зная.. что это его раздавит, больше чем каторга и расстрел. Наложилось одно на другое: дети играли в шпионов и написали письмо одному немцу. Один из детей, действовал по указке «нужных людей» и все стрелы пали на Тошку. Платона приговорили к лагерям. Начался ад. Письма Платонова — Сталину. Мысли о самоубийстве, жены Платонова — Маши, и мысли о самоубийстве — Платонова. Русская литература избежала мрачной катастрофы: двойного самоубийства писателя-гения и его жены.

Тошку вырвали из лагерей уже смертельно больного, в том числе благодаря заступничеству Шолохова (другу Платонова). В 1944 г. Тоша умер на руках у Платонова, от туберкулёза, заразив отца: в итоге, эта болезнь убьёт и самого Платонова. Когда Тошка умирал, в это время, в эвакуации рожала жена Тошки. Сына назвали — Сашей: Платонов захочет усыновить его.

Коктебель. 1936 г. Платонов, его жена Маша и сын - Тошка.

Тема рассказа — вечна по природе, как Евангелие жизни. Но Платонов изумительно расцвечивает сюжет космосом своих символов. Интересно имя мальчика — Никита: Победитель. Тут уже любопытен метафизический дуализм: победитель, по идее — это Христос, тот кто смерть попрал. Воскресший отец должен стать победителем. Но у Платонова — это ребёнок. Словно от его веры в чудо — и свершается чудо. Словно Никита — это маленький Христос… в аду. Ребёнок в аду. В Евангелии, Христос сошёл в ад. Платонов по-русски углубляет образ: он сошёл в ад — ребёнком, бесконечно невинным и беззащитным: взрослый Христос, всё же мог бы сокрушить ад и бесов, одним движением руки, а ребёнок — нет; ад — родина страдания и мук, как бы родил подлинного Христа — для жизни и любви.

Никита — одно из любимых имён Платонова. Даже странно, что он так не назвал сына, но назвал так.. своих литературных сыновей. В романе Котлован, так зовут мрачноватого и забавного землекопа, который бы дал фору забавным и философствующим гробовщикам у Шекспира. В черновиках романа, у Никиты Чиклина, была фамилия — Климентов: настоящая фамилия Платонова.

В 1937. Платонов написал изумительный и трагический рассказ о любви — Река Потудань. Словно это главная тема в творчестве Платонова, как Подсолнухи у Ван Гога: возвращение с войны или из ада — мужчины, любви… не важно. Но в Реке Потудань словно бы фотографический негатив рассказа Никита: уже Никита приходит с войны, правда, с гражданской.. Но приходит как бы нравственно умершим (он умер как «мужчина» и лишь любовь может его воскресить. То есть мы видим две константы: Любовь-Христос, в Реке Потудань, и ребёнок-Христос, в рассказе Никита. Любопытно, что в рассказе Река Потудань, у Никиты Фирсова, пришедшего с войны — фамилия, дедушки самого Платонова.

Далее, стоит остановиться на возрасте ребёнка в рассказе Никита: ему пять лет. Здесь мы уже соприкасаемся с апокрифическим евангелием, ибо в Евангелии, лишь мельком упоминается о пятилетнем Христе, и потом — тьма неизвестности, и уже взрослый Христос. А в Евангелии от Фомы, очень интересно описано детство пятилетнего Христа. Этим апокрифом вдохновлялся даже Набоков, в своём дивном стихе. К слову, это один из лучших стихов на тему Евангелия в русской поэзии, стих — в котором сокровенно сливаются музы Набокова и Платонова, родившиеся в один год, и, наконец, если бы существовал стих, без которого нельзя было бы понять нежную и русскую музу Набокова — то это был бы именно этот стих: Мать. Наверное, стоит его привести полностью, в день Успения Богородицы.

Смеркается. Казнен. С Голгофы отвалив, спускается толпа, виясь между олив, подобно медленному змию; и матери глядят, как под гору, в туман увещевающий уводит Иоанн седую, страшную Марию.

Уложит спать ее и сам приляжет он, и будет до утра подслушивать сквозь сон ее рыданья и томленье. Что, если у нее остался бы Христос и плотничал, и пел? Что, если этих слез не стоит наше искупленье?

Воскреснет Божий Сын, сияньем окружен; у гроба, в третий день, виденье встретит жен, вотще купивших ароматы; светящуюся плоть ощупает Фома, от веянья чудес земля сойдет с ума, и будут многие распяты.

Мария, что тебе до бреда рыбарей! Неосязаемо над горестью твоей дни проплывают, и ни в третий, ни в сотый, никогда не вспрянет он на зов, твой смуглый первенец, лепивший воробьев на солнцепеке, в Назарете.

Это реальный эпизод из апокрифа, невероятно художественный. Правда, в этом апокрифе, пятилетний Христос на берегу реки лепил из глины — воробьёв (о, одиночество, как твой характер, крут! Это же могла быть икона для всех художников и писателей, поэтов! Нет в мире друга и человека… нужно самому создать себе — друга. Бог создал из глины — Адама, Христос пошёл ещё дальше, и создал из глины — воробышка, самое любимое для Платонова, существо: воробей — это ангел, в космогонии Платонова — и что удивительно, создание Христа, создание ребёнка… оказалось более гениальным, и совершенным, чем творение Бога-Отца. Понятно, почему этот апокриф запретили. Церковники чувствовали чем «пахнет» этот бунт. Да он и так понятен каждому христианину).

Далее, в апокрифе, Христос воскрешал вылепленных воробьёв. В рассказе Платонова тоже появится воробей, как нежный блик апокрифа от Фомы. У Платонова есть целый рассказ, посвящённый воробью.

Это не рассказ, а, я бы сказал — Евангелие от воробья, но боюсь, что меня не поймут и осудят. У меня странный юмор. Но нежный. ;У осенней листвы такой же юмор. Вы только на миг задумайтесь, какой космической нежностью бы озарился мир, если бы в сирийской пустыне, в пещере.. нашли древний свиток, с Евангелием от воробья! Словно того самого.. кого воскресил пятилетний Христос.

Глупость человека так велика и природна, что она просвечивает даже в Апостолах, (дети это особенно чувствуют), но словно бы сама природа в лице воробья, свидетельствует о чуде Христа, в лице воробья, не скованного мерзостью и ложью «человеческого». Разве это не чудо было бы? И ребёнку и поэту и христианину, понятно это чудо, но.. не церковникам. Представляю их лица: что? Евангелие от воробья?? Батюшки.. конец света близок! Нет, и среди церковников были бы свои поэты веры, которые бы поверили в это.

Итак, мать пятилетнего Никиты живёт с ним одна, на окраине села. Отец Никиты — пропал на войне, и Мать, часто, видимо, напоминает ему об этом. Есть в этом что-то почти религиозное. Утром она уходит в поле, на работу, и наказывает Никите — заботу о доме. По-русски: не сожги дом и собери яички у кур, не давай петуху соседскому гулять у нас.

Вроде бы всё мило и верно. Но.. уже тут, в первых строчках рассказа, полыхают тени Евангелия. Во первых — мать ушла не просто на работу, но в поле, собирать Хлеб. Море Христа.. волнение Хлеба. Сам Вифлеем, где родился Христос, переводится как — Дом Хлеба. Охранять дом от соседского петуха — это и тот самый петух, под крики которого апостол отрёкся от Христа, и тот образ Чужака, метафизической измены, которой может искуситься человек: если умер Христос, или пропал, то «позволено всё», позволено принять другую веру, или безверие, принять другого мужчину… заместо «Отца», и не важно, это будет мужчина, или карьера, или ложь морали, творчества: всё это петушиные хтонические маски.

Ну и яички, которых нужно собирать и оберегать от петуха: это пасхальные яички: ибо Отец.. Христос — близко, грядёт. Тут Платонов словно бы рефлексирует одну из самых таинственных строк в Подростке Достоевского, которое ещё боится рефлексировать христианство: Христос — тоже, Отец. Но самое интересное в этом, платоновская метафизика проработки образа Марии и Христа умершего. Уйдя на работы в поле, в море Хлеба, жена как бы.. метафизически рожает там — Христа, мужа, выводя его из ада смерти. Уже один этот тайный образ столь глубок, что о нём можно написать много книг, не менее таинственных, чем книги Флоренского или Майстера Экхарта, средневекового мистика.

Наказ матери, ребёнку, это словно наказ всем нам. Никита — маленький Адам, остаётся совершенно один в безумном мире, похожем на заросший лопухами, Эдем, в котором умер Христос. Но мать ему говорит: ты ничего не бойся, живи смиренно, один. На небе солнце, оно тебя бережёт.. Так начинается «житие» пятилетнего Никиты. Словно в Эдеме, когда душа и тело были одним целым, и душа мира ещё не остыла как лава и была сопричастна и звезде и травинке, и в малой травинке сияла живая тайна звезды: для Никиты — весь мир, это живой и древний полыхающий космос, ещё не процеженный лакеями и лжецами этого мира: разумом и моралью.

Никита разговаривает с солнцем, как с богом. Правда, ему кажется, что на солнце живёт дедушка. И тут Платонов, словно бы вторит Платону, который верил, что души после смерти возвращаются на звёзды. (быть может Платонов — наша русская реинкарнация Платона?). Но Платонов, устами ребёнка, углубляет эту мысль, по-русски: зачем душам далеко лететь, к звёздам, если есть наша родная звезда, по имени — Солнце? Кто знает, быть может оно и правда населено таинственной жизнью, просто мы не видим её, в той же мере, как многие люди, искренне не видят гениальности или полыхающего космоса, в творениях Перси Шелли, Платонова, Тарковского.

Мальчик Никита, вдали от мамы и папы, словно бы оказывается в жутком и инфернальном ночном Эдеме, где всё смешалось, жизнь и смерть, дьявол и бог, человек и смерть, солнце и бог, травка и бог.. И даже воробей, карий ангел-юродивый, в эстетике Платонова, пешим ходом входит в горницу к Никите — за зерном. Дивный на самом деле момент. Во первых — у Платонова, воробьи часто не летают, а — ходят, как странники религиозные.. словно у них «отказала» их небесная природа. Как и у человека. Но почему-то мы не дивимся, что человек ходит, а не летает. Иной раз даже ползает — в любви или в творчестве, в морали. Пешком вошедший воробей, в поисках зерна — это почти голубь Ноя, ангел, пришедший с благой вестью. Но Никита этого не понимает ещё. Его детская душа сокрушена и придавлена космическими просторами жизни.

Никита общается и с солнцем и со старым пнём, который похож на Снежного человека Эдема, и даже стол дома, для него человекоподобен, и баня старая в лопухах, это его умершая бабушка: нет смерти! Как в стихе Гёте: «повсюду вечность шевелится!» Но у Платонова, она как-то по-русски, жутко шевелится, сводя мальчика с ума. Бессознательно, израненным бессмертием души, мальчик тоскует по папе, пропавшему на войне, и словно маленький Христос, спускается в свой «маленький ад» — он подходит к страшной старой бочке в сарае с тёмной водой, и заглядывает в её сутулую и густую вечность, разговаривает с ней, думая, что там живут жуткие маленькие человечки. Это почти выкликание теней, Одиссеем, в Аиде.

Заглядывает он и в старый колодец, заросший лопухами, и видит, как герой «Иванова Детства» Тарковского, как в глубине колодца, сияют небо и облака, словно там, под землёй, есть тайный рай. Но Никите кажется, что и в этом раю живут страшные монстры (это не менее страшная и экзистенциальная мысль, нежели у Достоевского — пауки на Том свете, в баньке. Монстры в раю… словно без Отца, любви, Христа — и сам рай будет смердеть, словно любая мораль и счастье, без подлинной любви — это мрак, населённый монстрами: этот ад мысли знаком многим, кто в муке любви оборачивается на небесных монстров морали, общественных норм..  от которых пришли бы в ужас и Христос и ангелы. Но не люди.

Далее, в Эдемический шелест сюжета вторгается и образ Змия, правда, по-русски, по-платоновски нежно и жутко: мальчик видит норы под сараем, и искренне боится… не за себя, а за маму: змеи ночью приползут в дом и укусят маму. То есть, образ Евы повторяется иначе: не Ева придёт к Змию и Древу Познания, но Змий к ней придёт, и укусит.. словно бы похитив у ребёнка, вслед за отцом, и маму: это уже тотальный апокалипсис, русский безрассветный апокалипсис: Эдем, заросший звёздами и лопухами, нет ни Адама, ни Евы.. нет мамы и папы; нет людей… лишь один маленький и бездомный Христос, разговаривающий с лопухами, ящерицами, как с людьми или ангелами.

Но Платонов и тут делает инверсию метафизической нежности. Никита старается задобрить змей, и.. у их тёмных норок кладёт хлеб, который ему оставила мама. Это хлеб причастия. Важный момент: мама оставила Никите, на столе — молоко и хлеб. В конце рассказа, Никита разломит цветок и увидит в нём белое молочко, и подумает, что цветок ещё ребёнок и пил молоко. То есть мы видим образ Тела Христова — в метафизическом образе ребёнка: молоко и хлеб. Крови уже нет.. или ещё нет. Не нужно уже крови в этом страшном и израненном мире! Словно само молоко Богородицы — становится новой кровью Третьего Завета.

Никита словно бы сердцем понимает, что мир страдает без папы, Христа, он — мир —  невинен в своём зле, и потому… причастия заслуживают не только «царьки вселенной» — люди, но и животные милые, и быть может даже — звёзды. Это же звёздное христианство, нежнейшие православие: мальчик причащает — змей. От такого перекрестились бы бородатые церковники. А Христос бы нежно улыбнулся. И русские святые бы улыбнулись нежно.

Никита оказывается в жутком аду: вся природа словно бы ворочается смертью и жизнью, воскресает и теснит себя, все воскресают… но не папа! Не Христос! И даже чужой петух, (вспоминаем наказ мамы), жутко похож на пастуха… который не так давно утонул, переплывая реку, спеша на свадьбу. Тончайший евангельский мотив Платонова. У которого, к слову, были ооочень странные отношения с Богом, почти как у Цветаевой. В молодости, Платонов вообще был ярым богоборцем. Но смерть сына Тошки, что-то перевернула в нём. В письме жене, Маше, он писал на Пасху: пойди на могилку к нашему сыну и поцелуй землю на могилке. Для него был важен не сам Бог, в отрыве от православия, но и само православие, но воспринятое на свой, русский и звёздный лад. Отношения с богом остались странными, но ощущение Христа и рая, усилились, расширились до размеров космоса.

Мать Никиты — не выходит замуж, ни с кем не встречается, хотя война уже давно прошла и ей быть может все говорят, что любимый — умер, и чтобы она не рвала себе душу и строила новую жизнь. Так делают многие. Это не хорошо и не плохо. Люди разные, есть души, подобные цветам, деревьям, птицам. Сам сталкивался с таким: я точно знаю, что мне не быть с чудом всей моей жизни: московским смуглым ангелом. Некоторые говорят мне: Саша, не рви себе душу. Уже много лет прошло. Она с другим. Смирись, строй новые отношения. Мир огромен и много прекрасных женщин в нём.

Для меня это звучит так же безумно, как если бы настал конец света и разрушился христианский храм и все попы убежали бы, спасая себя, и мне предложили бы сменить веру на более выгодную.. Изменить Христу. Я точно знаю, что никогда не предам смуглого ангела: рай и бог, лишь у её милых колен. Я точно знаю, что пронесу этот крест до конца своих дней, и умру в одиночестве. Это моё христианство любви, которое многие не понимают, к сожалению.

К концу рассказа появится новый пастух, как предвестник воскресения Отца. Любопытно, что многие читатели (эвфемизм: на самом деле — 98% читателей), читая в рассказе о том, как Никита общаясь с пнём или тёмными человечками в колодце, думают, что мальчик навязывает им социализм. Мол, и тут Платонов не удержался без проповеди, и эта тема уводит читателя-туриста, в сторону от космоса — в кромешный быт эпохи, снижая метафизический и евангельский градус рассказа.

Мальчик вовсе не навязывает хтоническим жителям — работу и колхоз. Да, тут есть тонкий юмор: пусть и нечисть идёт в колхоз. Колхозы изуродовали лицо страны, точнее не колхозы — а бесы, которые стоят за этим, усатые бесы с акцентом. Платонов в этом смысле похож на дивного художника Возрождения — Караваджо. Он берёт те краски, которые есть под рукой, и пишет ими лик бога и вечности. И это проблема не очень умного и чуткого читателя, если он не видит этого Лика в искусстве вообще, замечая лишь подробности «краски», а именно — что Платонов, красками социализма, пишет лик Божий и лик Космоса.

Хватит уже заигрывать с читателями, как с неполноценными детьми. Я уже устал смотреть, как читатели, сытые, от разбалованности массовой культурой и утратив подлинный вкус и аристократизм чтения и общения с Прекрасным, как варвары, уродуют и насилуют красоту текстов Платонова, Набокова, Цветаевой, Перси Шелли, Саши Соколова и т.д. Если хочешь исправить ситуацию — нужно говорит в лоб: такое чтение — насилие над красотой, а не «я так вижу». Но что печальнее всего, многие читатели, даже не хотят расти над собой, над некой пещерной тьмой в себе, уродующей Прекрасное.

Я не знаю с чем это связано. Порой нежно и чутко, как гид с цветами и бутылочкой красного вина, подходишь к туристу-чтения, который совершенно не понимает Платонова (легче встретить единорога в московском парке - трезвым, - чем читателя, чутко понявшего Платонова), ласково предлагаешь ему.. не насиловать красоту и музу Платонова (в моём понимании — это инфракрасное качество феминизма), а посмотреть на текст Платонова с иной перспективы. Так нет, на меня смотрят как на дурака, ухмыляются и не доверяют. Мол, кто ты такой, что бы нас учить? Мы что, не умеем читать?

Моя умершая подруга, писательница, однажды сказала мне: Саша.. ты словно солист балета, танцующий зимой на Арбате, со снежинками, под вечерним фонарём, от полноты чувств и.. одиночества, желающий подарить зрителям искусство и нежность, но люди на «Арбате» ЛЛ, не видят, что ты солист балета и думают, что ты просто выпил, тебя не ценят здесь и даже смеются над тобой. Тебя звали в музей Марины Цветаевой в Москве, писать статьи, а друзья твои думают, что ты просто дурачишься и просто пишешь рецензии, как многие пишут тут, на ЛЛ.

Что интересно, символика в рассказе Платонова, при всей своей метафизики и сложности, не самое главное. Можно и глупого литературоведа, чьё сердце иссушено книгами, научить разложить тексты Платонова на спектр символов и не только, но это будет внешнее. Это как дать ребёнку и тому же литературоведу, ноты прекрасной мелодии Чайковского, и дать рояль. Они оба сыграют одинаково и восхитительно нелепо. В этом плане мне нравится, как Платонова и не только, читает мой смуглый ангел: сердцем. Лучше многих литературоведов.

В самом конце рассказа, с Никитой происходит одна странность, которую Стивен Кинг мог бы дивно развить в подробный и прелестный ужастик. Но это смерть подлинного искусства — когда гонятся за спецэффектами и сладостью красоты образа, уродуя этим крылатого человека в душе читателя, ибо от этой «сладости» красоты, сердце зарастает салом, и крылья тяжелеют и слипаются, как веки. Поэтому Платонов лишь шёпотом намечает этот инфернальный образ, словно бы боясь спугнуть патинку евангельского смысла.

Мир без папы и мамы — словно сорвался в древний и плотоядный космос, мир весь зарастает космосом и адом, безумием воскресения и перерождений, и самого мальчика словно засасывает в эту трясину отчуждения и гибели, он бежит на край света — к маме, в поле (бежит в Дом Христа — Вифлием! Бежит.. к своему воплощению, рождению и обретению Отца), но.. падает в траву, ибо его ножки отказываются ему служить, т.к. они словно бы ожили и стали чужими людьми, словно гнилостный процесс лживого воскресения, который растекается по вселенной, затронул и его, и его ноги могли бы заговорить.. нет, вскрикнуть, голосом Платона, Кафки, Клеопатры или Пилата, или погасшей звезды в созвездии Центавра, или вскрикнуть замученным воробушком…

Мальчик падает и начинает ползти к маме.. словно он — змея и грудной ребёнок. Словно его бытие, синестетически смещается в Ничто, в первозданный хаос и смерть, и до мамы быть может доберётся.. доползёт — раненый цветок, или воробушек изувеченный. На ноуменальном уровне, мы видим умаление человеческого, сопричастность этого умаления, — сошествию Христа в ад, смерти отца — на войне, чьё тело быть может стало травой и шелестом змеи в пожухлой и тёмной листве. И над всем этим — мать, в вечереющем, словно бы колосящемся звёздами, поле — рожает Христа, отца.. мужа, и — ребёнка своего, заново.

Мне бесконечно больно, что 99% читателей не увидят всего этого, просто прочитав милый рассказ о ребёнке. Это трагедия, что мы, более менее научились читать Набокова, Достоевского, но совершенно не умеем читать Платонова, и даже не хотим учиться, вот что страшно! В самом конце рассказа, Евангельский мотив сияет из самого вещества жизни, из каждой травки. Более того, Платонов описывает какую-то космическую русскую Пасху, которая, разумеется, скроется от читателя-туриста. Отец, вернувшийся с войны, и Никита — что-то мастерят, и папа доверил ребёнку выпрямлять гвозди молотком.

Разумеется, это «те самые» гвозди распятия. Смерти. Но под руками ребёнка, эти орудия смерти, превращаются в нежность звёзд и человеческие лики. Словно труд — любовь, делает из мёртвого вещества жизни, из самой смерти — бессмертие и красоту. Рай. Именно эта православная соборность труда и любви, как труда — и есть, Победа (Никита) жизни над смертью. Победа добра над злом. Не ложно-христианская и моральная мерзость, торжества добра над злом, где зло будет изувечено и вдавлено в пыль, и Добро станет — злом, неминуемо, но само вещество зла, нежно преображается любовью и трудом, как в том самом причастии — которым ребёнок кормил змей.

И сам отец, «воскресший», отвечая на слова ребёнка о том, что весь мир без него жутко ожил и даже старый пень, говорит ему: лишь в труде души (для Платонова — любовь), по настоящему оживают люди (тема космогонии мистика Николая Фёдорова, которым увлекался ещё Достоевский в конце жизни), и отвечает сыну: ты ведь и дедушку поместил на солнце, а бабушку умершую  — на луну.

И вот тут интересно. Ребёнок не «запускал» Бабушку на луну, тут Платонов уже нежно обыгрывает мистическую космогонию Циолковского (на самом деле, Платонов родился с этими идеями): Земля — колыбель, почти — звёздный Вифлеем, но родина человека — Космос. Там произойдёт подлинное воскресение из мёртвых, там свершится настоящее, звёздное христианство. Никита ни слова не говорил о луне. Значит, отец сам, был таким же ребёнком-мистиком, мечтателем и поэтом.

В том же, 1945 г., Платонов приступит к написанию одного из своих самых известных рассказов — Возвращение, в котором тема Никиты и возвращения отца с войны, просияет тёмным светом инфернального Евангелия и глубочайшей психологии в духе Достоевского: тема измены Отца, с другой женщиной, на войне. За этот рассказ, Платонова снова сошлют в Сибирь безмолвия, перестав его печатать на многие годы.

Часть 1.

Творчество Платонова многим кажется мрачным, но между тем, у него есть очень много пронзительных рассказов о детях, вот только... эти рассказы написаны как бы для трагических детей из романов Достоевского, вообще, детей, какими их видел Достоевский: они чуточку не от мира сего; им не нужно лгать, притворяться... они уже многое знают и чувствуют. Ещё Мама - выделяется из всех рассказов Платонова о детях своей метафизической глубиной, почти Набоковской игрой знаков и символов: на нём лежит совершенно Пушкинская, евангельская простота и свет: не понятно, почему на этот удивительный рассказ в платоноведении нет статей и исследований: данная статья - попытка исправить эту ситуацию.

Рассказ проходят в ранней школе, классе в 3-5. Детям он нравится... мамы и учителя его особенно любят, видя в нём нечто милое, светлое... Но на самом деле, в этом маленьком рассказе, уместившемся на 7 страницах, похожего на утраченную и переработанную притчу Будды, рассказывается история человечества и... экзистенциальный ад жизни. Такое бывает: во сне мы - дети, играем с какой-то милой и мерцающей солнцем безделушкой, которую нашли в цветах. Рядом проходит незнакомый человек - ангел, но мы ещё не знаем об этом. Он останавливается и грустно улыбаясь, смотрит на нас... он один знает, что мы нашли в цветах - обыкновенный ад.

Внезапно, небо над нами покрывается тёмными грозовыми тучами; мрачно шумит листва деревьев...накрапывает дождь, но необычный, ранящий цветы и лица людей. Кажется, лица цветов, людей, лицо самой жизни - беспричинно плачет, а почему - неизвестно. Мы переводим взгляд с ангела, расправившего крылья, на свою ладонь, с милой безделушкой... и в ужасе замечаем, что по пальцам, на цветы, капают алые капельки крови... Мы ещё не чувствуем боли, но чувствуем что-то, вспоминаем что-то мучительно-важное... вот-вот вспомним: с уст срывается душераздирающий крик... Ангел подходит, простирает над нами сияющий зонтик крыла, закрывая от усиливающегося дождя, сокрушающего уже милые деревья, людей, города... весь мир.

Коктебель 1936 г. Андрей Платонов, его жена Мария и сын Платон.

Дата написания рассказа - неизвестна. Ориентировочно - 36 год. Мне же думается - 37, или даже 38. Почему это так важно? Рассказ является трагическим предчувствием крестного пути юного сына писателя - Платона, схваченного в 38 г. и отправленного в лагеря. В 37 г., в письме жене Марии, Платонов пишет, как из окна поезда видел, как дети сквозь метель идут в школу... В мире ещё царствует девственный сумрак, солнце закрыто тучами, словно его отменили и оно не взошло... словно мир умер, а истомлённые дети, идут куда-то по привычке, идут в школу, которой, должно быть, уже нет.. идут сквозь метель, похожую на звёзды... жалобно наклонились от напора звёзд и ветра - вперёд: Земля сошла с орбиты, убыстрила вращение, безумие своё... звёзды колют лицо шёлковым холодком... а дети идут к своей цели, в ничто: сквозь метель звёзд слышится призрачный голос мамы; одна звезда сияет ярче всех... Разве это не экзистенциальная аллегория жизни человека, трагедии детства вообще?

После войны Платонов напишет ещё одну чудесную притчу о ребёнке: Разноцветная бабочка. Ребёнку наскучила любовь матери, её опека, и он устремился за прелестными бабочками в лес... устремился за душою своей. Бабочки порхали в ночи провала земли, в зловещей бездне... он не заметил, как оступился и провалился в бездну. И лишь на дне бездны, среди тьмы и обезумевших, равнодушных бабочек, он осознал, как любил свою маму, что в ней - была его душа недопетая.

- Мама! - позвал он в каменной тишине и заплакал от разлуки с матерью...

Мальчик раздирал в кровь пальцы, рыл эту пещеру, ночь земли, гору, желая пробраться к матери. А мать томилась по ребёнку своему, годами ждала его, искала по миру, и порой ей казалось, что её сын идёт по небу, по звёздам.. млечному пути.

Был вечер 43 г. Не было времени года, просто - вечер. Матери Платона позвонили из больницы, сказав, что её сын умирает: в лагерях он подорвал здоровье, заболел туберкулёзом. Совсем ещё мальчика, тихого, бледного, перевезли домой, умирать. Платонов срочно вернулся с фронта, где работал военным корреспондентом, воскрешая в своих рассказах убитых солдатов, даруя им бессмертие и вечную юность. Андрей Платонов, чья мама была дочерью часовщика, до последнего надеялся на чудо. Он спрашивал свою знакомую: где можно купить часы? Подробно описывал, с почти отсутствующим взглядом, отсутствующими руками, как бы показывающими в воздухе что-то нездешнее, какие-то редкие часы, с особенным ходом.. Знакомая почти не слушала Платонова, смотря на его руки, чёрное, вогнутое от страдания лицо.. - Знаете, - запинающимся голосом говорил Платонов, - может быть, это ещё и спасёт его.. всё может быть. Платонов сам толком не понимал, какие часы нужны умирающему сыну...

Время текло, капало сквозь пальцы... Где-то далеко от Москвы, в эвакуационном Екатеринбурге, голубым голоском кричал и плакал сын Платона - Саша, которого ему так и не суждено было увидеть. Платон умирал на руках у Матери: мама, я сейчас тихо-тихо усну... ( и стал холодеть). Мария закричала. Из комнаты прибежал Платонов и припал на колени к постели сына. Сын смотрел куда-то сквозь мать и отца, сквозь бледное небо побелки на потолке, и шептал: важное, важное, самое важное... и умер, не сказав самое важное. Платонов потом запишет в своём дневнике: так мы и умираем, унеся в могилу самое важное.

Мария с сыном Платоном ( Тошей). Алушта. 1927 г.

Часть 2.

Рассказ во многом биографичен: семи лет Платонова отдали в церковно-приходскую школу. В школу я хоть и ходил, но учился больше дома тому, чему хотел, чему учили книги, где не могла укрыться правда Прелестно, да? в книгах - правды, истины - нет: она сирота и странница кроткая. С нежностью Платонов вспоминает свою первую учительницу - Аполлинарию Николаевну: я её никогда не забуду, потому что через неё я узнал, что есть пропетая сердцем сказка про Человека, родимого всякому дыханию, траве и зверю, а не властвующего бога, чуждого буйной зелёной Земле, отдалённой от неба бесконечностью.

Если посмотреть на рассказ в лицо - он кажется простым, как улыбка ребёнка, пушкински прозрачным. Но у произведений есть и грустный профиль лица, порою совсем не похожий на лицо, как обратная, девственная сторона листа в осеннем лесу... в нём такая ранимость и нежность... как запястье у несчастной женщины. Иногда можно влюбиться в такое запястье, иногда слёзы просятся на глаза от таких запястий.. Мы как-то утратили это таинство влюблённого, кроткого взгляда на искусство: нам сразу хочется взглянуть в лицо, прочесть его разом, словно бы мелькнувшего друга в толпе, сказав ему пару слов, и двинуться дальше. Замри, читатель, перед красотой и печалью искусства на миг, не спеши! Переведи свой взгляд на хрупкое запястье красоты...

Лицо часто лжёт и скрывает душу, печаль. А малейшее движение руки, запястья, порою говорит на своём, обнажённом языке вечной скорби. Что говорит лицо рассказа Платонова? Мальчик в первый раз идёт в школу. Его провожает мать, и он на своём пути встречает милые препятствия, даже страхи свои. Совсем просто, не так ли?

Наткнулся на "прелестнейший" отзыв одного уже пожилого человека ( родившегося в год первой публикации рассказа - 1958) на этот рассказ, в пух и прах его раскритиковавшего, в простоте своего невежества обвинившего Платонова в незнании детей и школы тех лет: мол, как может деревенский мальчик не узнать гуся? Разве на первом уроке дети пишут трудное слово - мама, непонятное слово - Родина? Важно заметить, что ребёнок сам пишет и букву "Ф", похожую на капюшончик змеи - это начало его фамилии; он пишет инициалы своего рождения, бытия.

Наклоняюсь к рассказу, словно к ребёнку, играющего в цветах, что-то нашедшего в них... улыбаюсь печально, вспоминая детство своё... Начинается рассказ очень просто, даже забавно:

- А я, когда вырасту, я в школу ходить не буду. Правда, мама? - Правда, правда, - ответила мать, - чего тебе ходить.

Внимательный читатель подметит, как рассказ о человеке, душе и ускользающем времени, разлучающего нас сначала с матерью, потом, с любимым человеком, с жизнью, наконец, начинается - с "Я", а заканчивается матерью, целующего своего сына перед новой дорогою в жизнь: рассказ начинается с души и страха ребёнка за себя и свою мать, впервые остающуюся без него - страх повисает и срывается с губ подбадривающего себя ребёнка, и кончается - другими губами, материнскими, сокрушающими этот страх, смерть и разлуку, самое время, прижимая губы к лобику ребёнка.

Простые слова ребёнка и матери... но если замереть на мг после них, прислушаться к их тайному пульсу, то мы ощутим смутные и печальные тени, словно бы мать проговорила эти слова как-то особо, с тихою грустью всеприятия жизни. Вот мама ведёт осенним утром мальчика в школу, держа его за руку: рука у матери теперь была твердая, а прежде была мягкая..

Всего пара слов... но какой чеховский лаконизм! Как незримо они согласуются со словами матери в самом начале рассказа! Вот оно, то самое запястье произведения, красоты... Почему рука - раньше была мягкой? Мама болела? Что-то случилось? Может, она и сейчас не совсем ещё оправилась? И самое главное - где отец? С ним тоже что-то случилось? Отец, как и бог, вообще мужское, как бы вычеркнуты из плоти рассказа: достоевская тема сиротства души, человека, заброшенного в этот мир без бога.

Имя у матери, символичное - Евдокия Алексеевна: Ева. Ребёнок - первый человек на земле, и мир, девственный мир, стремится ему в сердце, глаза, со всей своей бледно накренившейся скоростью, как крыло неведомой птицы. Мать замирает с сыном на дорожке, показывая вдалеке на школу, за которой начинается тёмный лес. Школа выстроена за лето, как по волшебству, из ниоткуда - это жизнь ( причём сделана она из известного всем мифического дерева, срубленного). Мрачный лес за нею - царство смерти, и сын должен один пройти этот путь. Расставание матери и сына - похоже на метафизическую муку второго рождения. Сын оборачивается к матери, говоря: - ты не плачь по мне и не умри смотри... ты дыши и терпи!

Странные слова для обычного похода в школу, согласны? Платонов изумительно смещает времена и акценты чувств, расставания, рисуя почти ангелическую картину удивительного единения матери и ребёнка при родах, когда один человек, невыносимо и непонятно, но странно-блаженно, становится - двумя. Мать разговаривает со своим ребёночком во время этих родов, и он грустно отвечает ей.

В дальнейшем пути по дороге жизни, в жизнь, ребёнок ощущает фантомные боли материнского существования, отторгнутого от него: что-то нежное, из ветра, ударилось в его щёку и упало в цветы... кто это? Простой жучок? Кажется, что ребёнок идёт по дороге жизни уже много-много лет: лица деревьев изменились, заострились.. мать - давно уже умерла. А может, это ребёнок - умер, и мать, по ту сторону смерти, томится и помнит и нём? Это очень важный момент в рассказе. Об этом жучке, Платонов более подробно напишет в своём рассказе "Железная старуха". В этом рассказе ребёнок поднял с земли жука, и посмотрел в его маленькое неподвижное лицо и чёрные глаза, глядевшие одновременно и на него и на весь свет. Далее следует ещё более интимное отношение сердца ребёнка с жуком.

Жуки - солярный символ, которым наполнен рассказ, достигая своего пика в имени учительницы - Аполлинария. Солнце матери зашло, но в ночи жизненного пути, нежно всходит луна, отражающая тихий свет солнца зашедшего. Таких лун в жизни ребёнка будет много: учительница, своим теплом и участием заменяющая мать, и, как и положено матери, вынашивающей в сердце ребёнка светлые и добрые чувства; другая луна - любимый человек. В этом смысле, учитывая конец рассказа, важно подметить, что жена Платонова - Мария, была учительницей. Нездешний и звёздный мир, со множеством взошедших лун...

Отвлекшись на жучка, мы пропустили ещё более важный момент в рассказе. Мать говорит покидающему её ребёнку:

- Я тебя ждать буду, я тебе оладьев нынче напеку... - Ты будешь ждать меня? Обрадовался ребёнок, - тебе ждать не дождаться! Эх, горе тебе! А ты не плачь по мне, ты не бойся и не умри смотри, а меня дожидайся!

Евангельские, печальные тени лежат на этом диалоге. Боже, и какой печалью безысходной веет от этих слов: тебе ждать не дождаться! Разумеется, оладьи - очередной солярный символ, только языческий, отсылающий нас уже к Пасхе, смерти и воскресению, возвращению ребёнка к матери... вот только каким он вернётся? Он ли, вернётся? Подобный трагизм "пасхальной" символики встречается у Платонова в чудесном рассказе "Июльская гроза", о путешествии брата и сестрёнки "на край света".

Итак, далее, на пути ребёнка встречается гусь, которого мальчик поначалу действительно не узнаёт, как и не узнаёт многого в этом темно и безумно накренившемся мире, в котором без любви - нет истины и правды, где всё не то чем кажется, где всё, и улыбка глаз девочки, и звезда и птица в ночи... могут ранить сердце до смерти и слёз. Кто любил хоть раз, тот знает об этом: а на утро, через пару дней... выйдешь на улицу, смотришь - птица, как птица, мило поёт... но почему же она так ранила совсем недавно? Гусь вообще считается птицей солнца, но и птицей Хаоса, и то, что она ранит ребёнка в ногу - символично и важно, и позже мы увидим почему.

Следуя "долиной смертной тени", мальчик замечает странное животное у ворот, повёрнутое к нему спиной и рычащее, загадочным образом видящее его. Это вход в ад; Ад смотрит на ребёнка. Собака, а, может, волк, весь в репьях: беспризорное, отвергнутое всеми животное, инфернально приблизилось к очагу ада погреться. Это может быть и с человеком, но вместо репья на шкуре, у человека - иное: страдания, сомнения и страхи. И только позже ребёнок узнает в инфернальной собаке - Жучку ( заметьте связь этого имени с жуком). Бог дал отверженному Каину собаку, дабы она его охраняла от враждебного к нему миру.

Вот, ребёнок приходит в школу. Дети говорят о чём-то странном и умном на своём воробьином и взбалмошном языке: о жуках и кишках птиц... о жизни безумной говорят. Ребёнок не знает жизнь, и, если честно, не хочет её знать. Он любит маму и хочет домой. Поразителен с художественной точки зрения момент встречи ребёнка и учительницы: она видит, как ребёнок "потерялся" в этом безумном и чуждом для него мире, и, подойдя, наклонилась к нему и прижала к себе, взяв его на руки. Ребёнок чувствует запах женщины, похожий на материнское тепло: пахнет тёплым хлебом и сухою травой. С одной стороны, здесь потрясающе переданы запястья обоняния ребёнка, как бы зажмурив сердце, тянувшегося ими к знакомому теплу существования. В его уютном микрокосме, он был слит с матерью, её запах, её улыбки поступков: еда, ласка, колыбельная... Вся круглая теплота мира, от солнца и пробуждения, до звёзд и пения птиц, была связана с незримым или явным запахом матери, наклонявшегося к нему всегда, улыбающегося, укрывая от страхов и боли. С другой стороны, этот осенний запах трав и хлеба - несёт в себе тёмную нотку смерти, словно бы мать уже давно умерла и сын припадает к сухой и осенней земле, к чужому теплу, ища в нём тепло матери. В этом смысле здесь говорится и о другой матери, чьё тепло мы смутно чувствовали, когда наше существование был тепло разлито в цветах, пении птиц и блеске звезды... но родившись, мы покинули её, но смутно томимся по ней, ища её следы в искусстве, любви..

Итак, перед читателем возникает образ женщины держащей на руках перепуганного ребёнка, прижавшегося к её груди. Это Рафаэлевский образ Мадонны, несущей в мир на заклание, своего сына. Уже в школе, учительница, подобно Магдалине, омывает раненую ногу ребёнка: стигматы пронзённых ног Христа.

Daniel Gerhartz - омовение ног Христа Магдалиной.

Поразительна спираль символики Платонова, её фотографический негатив: если в Евангелии ученица Христа - грешная Магдалина омывает ему ноги, то в рассказе, они как бы меняются местами, и уже учитель омывает ноги ученику. Более того, именно учительница выступает в роли Женщины-Христа, Софии и вечно женственности, несущей в мир своё вечное и светлое слово. Кроме того, апокрифическая тональность любви между Христом и раскаявшейся грешницей Магдалиной, находит в рассказе прелестную рифму: учительница для ребёнка становится первой женщиной, лучиком Эроса и любви, тепло коснувшегося его сердечка: первая влюблённость, чистая и светлая.

Начался урок... Ребёнок не слушает учительницу, он смотрит в окошко на облака и пение птиц: он слушает сердцем другую маму, учащую его красоте. Но вот ребёнок в ужасе вскрикивает: в окне - выросло что-то зловещее, тёмное, сверкнув кровавым глазом: это стадо быков перегоняют. В класс входит старый пастух, весьма загадочный, больше похожий на состарившегося и ненужного миру Христа. Жуткие черты Ваала мелькают в рассказе, с жертвоприношением детей быкам, как образу бога и смерти. Но одновременно, это и образ Вифлеема, рождения Христа в хлеву среди зверей. Пастух просит напиться воды, утоляет жажду и протягивает ребёнку яблочко..( красное, цвета огненного глаза быка, заглянувшего в окно: кошмарный, чисто платоновский символ, в котором угадывается легенда об Ангеле смерти, сплошь состоящего из глаз, иногда дарующего тому, кому рано ещё умирать, но кто вобрал смерть в себя - глаз со своего крыла).

На этом образе стоит остановиться подробно: здесь угадываются известные очертания предания утоления жажды Христом у самаритянки пришедшей к колодцу. Вот только Платонов окрашивает это предание в экзистенциальные тона: Христос - состарился, отвержен миром. Вместо послушного стада овец - дикие, зловещие быки, способные убить ненароком ребёнка, жизнь. Образ грешной и безбожной самаритянки - заменяет учительница. И самое главное - старый пастух утоляет жажду кипячёной водой. Т.е. не живой водой, как в предании, ибо и сам уже мёртв в мире и слово его живое - мертво. Платонов как бы невзначай упоминает, что он выпил полбака... холодок жалости по спине от этих слов: это сколько должен был пройти несчастный пастух для такой нечеловеческой жажды? Значит, никто на долгом пути так и не утолил его жажду? Кажется, что он шёл без остановки 2000 лет... (Удивительным образом тени данного рассказа легли на чудесный послевоенный рассказ Платонова "Следом за сердцем", в котором вновь появится "мама", Евдокия, но уже с другим отчеством. Сын тоже будет... ну "умерший", пропавший во мгле войны. Будет и долгожданный образ отца, вернувшегося домой. Платонов вновь обыграет инфернальный образ быков, но уже вместо старика-пастуха, их будет вести "по ту сторону жизни" - мальчик, которому суждено воскреснуть, восполнив своим появлением полноту существования новой семьи: Евдокия станет новой мамой, ещё мамой, для сына пришедшего с войны солдата. Круг замыкается... евангельское предание окрашивается в новые, простые и вечные тона самой жизни, любви)

Смерть и жизнь смешались. Время остановилось. Уже не змий искушает Еву, но состарившийся и отверженный Христос, протягивает странному сыну Евы - плод познания добра и зла. От него одного зависит, кем он будет, как он будет жить, и в этом смысле важны насмешки детей над мальчиком сидящим на коленях у учительницы: толстенький селезень! Т.е. - гусь, солнце на коленях. Может, он сам, боль страха жизни, как сказал бы Достоевский, ранил себя по пути в школу и жизнь? Если истины нет... то человек ещё разлит в мире, в его страхах, сомнениях, красоте, ещё не родился, и ранит сам себя из-за карей листвы мгновений и боли. Мальчик вскрикивает от этого близкого ужаса смерти, заглянув ей в глаза... закрывает ладонями лицо. Учительница, ещё мама... откликается всем существом на эту боль и страх ребёнка: не дам тебя ему, не бойся! ( прижимает его к себе). Ребёнок снова оказался у неё на коленях, затихший от слёз, прижавшийся к доброму теплу женщины.

Перед нами уже не картина Рафаэля, а бессмертная скульптура Микеланджело: Пьета. Мать держит на коленях снятое с креста мёртвое, исстрадавшееся жизнью тело своего сына. Что-то важное, очень важное он хотел сказать на кресте... Что-то важное хочет сказать мать своему ребёнку, уже в утробе своей... но особенно важное, тёплое и доброе слово, говорит ребёнку учительница, когда с ним нет мамы и грозный, большой до неба мир, мрачно нависает над ним. Константин Трутовский - Сельская учительница

История, которая с невероятной легкостью возвращает взрослого читателя в детство. Сразу вспоминаются летние каникулы,эти мухи, пауки, странные звуки в сараях, неожиданный звук падения яблок в саду, темные личности, "скрывающиеся" в погребе и темном чулане, и запах липового цвета.... И когда рядом нет подруг, попытки придумывать разные истории и наделять разумом окружающие неодушевленные предметы. Так что неудивительно, что герой этого рассказа - Никита, в свои пять лет, чувствуя свою незащищенность - ведь отец где-то на войне, а мать далеко в поле, пытается создать свой маленький мир, с небольшими опасностями, но понятный ему и привычный, как бы сейчас сказали - рутинный. Усопшего дедушку видит в солнце, потому как солнце оно есть всегда, согреет и защитит, а умершую бабушку он видит в старой темной бане (так , что бабушка тоже здесь- пусть суровая, но она есть и защитит). Все меняется, когда с войны возвращается отец, маленький Никита не чувствует ликования, ведь пришел какой-то странный чужой большой дядька, которого мальчик не помнит, нет всепоглощающей радости, фейерверков... Просто мир, казавшийся во много враждебным, неожиданно преображается, исчезает пугающие звуки и злобные "лица" и пней и коряг, заборов, пугавших раньше... Никита чувствует, что он больше не один, рядом большой и сильный отец; он здесь, рядом, не там где-то на солнце, как дедушка. И весь мир мгновенно перестраивается, создаются новые рутины, когда не нужно быть пятилетним хозяином дома, а можно быт просто мальчиком за широкой спиной отца.