Стихи для бедных

Я умру от горя, а ты – от скуки.
За тобой слетят два небесных буки,
Моего же никто не подымет праха.
Я умру от стыда, а ты – от страха.

Я умру на дороге, а ты – в больнице,
Где дадут исповедаться, причаститься,
Мои же никто не отыщет кости.
Я умру от жалости, ты – от злости.

Ты умрешь, конечно, от медицины,
А я – от истории. Без причины
Проползет по мне ее жирный жернов.
Я умру от боли, а ты – от нервов,

И от зависти, и от тоски отчасти.
Я умру от счастья, умру от счастья,
Которое ты мне как пить даешь.
Я умру от любви, а ты не умрешь.

По характеру донор и лидер,
А в реальности – лузер и чмо,
Я, обиженный, стольких обидел
(Не хотел – получалось само:
Как сканирует скрытую эту
Точку боли моя болтовня) –
И теперь они ходят по свету
И всем светом не любят меня.

Я повсюду сканирован теми,
Кто собрались в большую судью,
Подключив к моей нервной системе
Оскорбленную память свою.
В силовом собирательном поле
Поживи, острослов, поживи,
Чьей-то целенаправленной боли,
Нелюбви, краснобай, нелюбви!

Клеветали без соли и чести
И завидовали без ума,
Но что думают все они вместе
Про тебя – это правда сама,
А твоя точка зрения, стоик –
Точка боли в кислотной среде.
Только мусор от наших попоек
Что-то стоит в последнем суде.

Кто сказал, что Читателя нет?
Есть, он ищет укромное место,
Где его не растопчет расцвет
Элитарного et tout les reste а,

Он послушал творцов-образин
По “Культуре” в серьезном ток-шоу
И со страху бежит в магазин
За Флобером, Рабле или Шоу.

Кто сказал, что читатель исчез?
Нет, он просто устал от фанеры,
Из которой не выберешь без
Засорителей семиосферы –

Как их вычислить, сколько их есть,
Этих знающих: он – кто и ты – кто,
Сколько викторов нужно прочесть
Чтоб найти одного Венедикта?

– Наши трегеры нас не оставят в беде,
Наши критики – как часовые,
Отражается общество в грязной воде,
И деревья стоят голубые,

И заочно дешевка-лапша
Отпевает сбежавшие уши.
А Читатель – он наша душа,
У писателей умерли души…

Я присмотрел недавно в “Букинисте” —
Не книга, а мечта, и с жёлтого листа
Дышала странной жизни красота,
Чужих бесед блестящие осколки,
Фрагменты незаполненных картин.
Когда я буду жить один —
Достать тяжёлый том с высокой полки
И следовать за мыслями. Мой сын,
Потом, наверное, мой внук, мой правнук
Любимый фолиант в шкафу найдёт,
Откроет на столе и за два слова правды
Отдаст полночи, ночь, полгода, год —
А может быть, снесет библиофилу —
Но всё равно отметка резкая ногтя
Не потеряет притягательную силу.
Да, книгу было б здорово! Хотя

ПОСЛЕДНЯЯ ИДИЛЛИЯ

Соблазнить бы эту деву, разливающую пиво,
На окраине, в дешёвом, но приятном кабаке,
За щекой у королевы, королевы недолива
Поселиться на покое где-нибудь невдалеке.

Я и раньше был бездельник, а в последние-то годы
Не хотелось бы работать — только с милой по ночам,
У меня не будет денег на карманные расходы,
Но всегда и без упрёка — дармовые двести грамм.

Ни в Москву, ни за границу никогда не соблазниться,
Навсегда обосноваться в лучшем месте на земле,
Потихонечку спиваться, забывая ваши лица,
Перечитывать Лескова, Стерна, Диккенса, Рабле.

Хорошо с утра в охотку без закуски сразу сотку!
Хорошо, что по-плебейски здесь работает с восьми.
Залюбить бы эту тётку, разбавляющую водку,
Заниматься бы французским с её разными детьми;

Соблюдать её от шашней, хоть к её смурному ложу
Подбиралась бы корыстно вся мужская Кострома;
А когда её вчерашний соберется бить мне рожу —
Возразить ему стихами, чтобы он сошёл с ума

(Кстати, новая приманка: пусть послушать, как он бредит,
В нашу бедную пивную собирается народ)…
А когда моя Оксанка из Саратова приедет
И увидит, как я счастлив, и заплачет, и умрёт —

Выпить больше, чем обычно — не стреляться, не топиться,
Если даже нет футбола — можно посмотреть кино,
Утром будет всё отлично, если быстро похмелиться —
Не стреляться, не стыдиться, потому что всё равно.