Кассандра. Медея

Желание разрушать чужие жизни не тогда ли возникает, когда в своей желаний и радостей почти нет…

Ты в этой жизни всего лишь наблюдатель, покуда не обретешь близкого себе, близкого настолько, что его несчастья будут надрывать тебе сердце.

Она из тех женщин, которые сумеют подтолкнуть землю, если та вдруг остановится, до того надежно держит она в своих руках вверенные ей жизни.

— Ты думаешь, Арисба, человек не может увидеть самого себя?
— Не может. Он не вынес бы этого. Ему необходимо видеть свое отражение в другом.
— И он никогда не изменится? Бесконечное повторение одного и того же? Самоотчуждение, идолы, ненависть?
— Этого я не знаю. Я знаю только, что во времени бывают дыры. Вот как сейчас. И мы не имеем права дать ему уйти без пользы.

Я теперь тоже уже не молода, но все еще необузданна, так коринфяне говорят, для них всякая женщина, если она пробует жить своим умом, уже необузданная.

некоторые люди готовы стать жертвой не только по принуждению извне, но и по внутреннему велению.

Что я называю «живым»? Не пугаться трудного, менять свое представление о себе самом — вот что я называю «живым».

Нельзя обходиться с прошлым по своему усмотрению, нельзя брать из него отдельные куски, складывая и раскладывая их как заблагорассудится.

Тому, что повторяешь много раз, под конец начинаешь верить.

Мне всегда мешало, если кто-нибудь другой знал или думал, что знает обо мне больше, чем я сама.

Впервые я узнала то, что потом нередко испытывала сама: забытые помнят друг друга.

У нас ничего еще не было кончено. Так расставаться тяжелее. Нет, легче.

Так уж все устроено: не рады своей жизни не только те, кто претерпевает несправедливости, но и те, кто их творит.

нет такой — самой нелепой — лжи, которую люди не способны проглотить, ежели она отвечает их тайному желанию в эту ложь поверить.

Люди лучше будут думать, что их околдовали, чем согласятся признать, что сами, по доброй воле, от обыкновенной голодухи, жрали сорную траву и даже внутренности нечистых животных.

человеческим способностям к врачеванию положен предел, за которым участь больного дано решать только богам.

Простому смертному, не лишенному обычных людских слабостей, все-таки как-то приятней жить среди себе подобных, которые тоже не без греха.

Пока человек жив, он еще не потерян.

Войной называть войну запрещалось. В интересах упорядочения языка следовало говорить «нападение»

Десять лет войны. Они были достаточно долгими, чтобы позабыть о том, как возникла война. В середине войны думаешь только о том, как она кончится. И откладываешь жизнь на потом.