Цитаты из книги Тридцать три урода

Само тело, материя, погибнет, и произведения искусства, Фидий, Моцарт, Шекспир, допустим, погибнут, но идея, тип красоты, заключенные в них, не могут погибнуть, и это, может быть, единственное ценное в меняющейся и преходящей пестроте жизни.

- Когда художник погибает, это бывает очень тяжело. - Есть люди, художники жизни; их гибель не менее тяжела.

- Что же может быть интересного в наших газетах? Я понимаю - заграницей! Там всё можно писать, отвечая за всё же, в случае надобности, черед судом. У нас же нечто ужасное, - не знаешь чему верить. Донесения и сообщения от правительства - неверны или ничтожны, внутренней жизни, кроме растрат, никакой, только слухи специальных корреспондентов.

- Можно читать в переводах, а столько времени учить грамматику?! Штруп посмотрел на Ваню с бесконечным сожалением. - Вместо человека из плоти и крови, смеющегося или хмурого, которого можно любить, целовать, ненавидеть, в котором видна кровь, переливающаяся в жилах, и естественная грация нагого тела, - иметь бездушную куклу, часто сделанную руками ремесленника, - вот переводы.

Не гонись за тем, что легко, а к тому, что трудно стремись!

Что же может быть интересного в наших газетах? Я понимаю — заграницей! Там все можно писать, отвечая за все же, в случае надобности, перед судом. У нас же нечто ужасное, — не знаешь чему верить. Донесения и сообщения от правительства — неверны или ничтожны, внутренней жизни, кроме растрат, никакой, только слухи специальных корреспондентов.

Ты думаешь про жару, что она к чему, а он, может, про тебя думает, что ты, Сережка, ни к чему.

— Мы будто были на похоронах, — заметил Ваня.

— Есть люди, которые ежеминутно будто на своих собственных, — ответил, не глядя на Ваню, Штруп.

... только циничное отношение к кaкой бы то ни было любви делaет ее рaзврaтом. Нрaвственно или безнрaвственно я поступaю, когдa я чихaю, стирaю пыль со столa, глaжу котенкa? И, однaко, эти же поступки могут быть преступны, если, нaпример, скaжем, я чихaньем предупреждaю убийцу о времени, удобном для убийствa, и тaк дaлее.

Да, он слишком ее любит, чтобы относиться к ней как к женщине. Русские фантазии!

Так вот он — Петербург!» — с разочарованием и любопытством думал Ваня, смотря на неприветливые лица носильщиков.

Человек должен быть, как река или зеркало — что в нем отразится, то и принимать; тогда, как в Волге, будут в нем и солнышко, и тучи, и леса, и горы высокие, и города с церквами — ко всему ровно должно быть, тогда все и соединишь в себе. А кого одно что-нибудь зацепит, то того и съест, а пуще всего корысть или вот божественное еще.

Все равны, все равны перед смертью, любовью и красотою, все тела прекрасные равны, и только похоть заставляет мужчину гоняться за женщиной и женщину жаждать мужчины.

Он встaл, после бессонной ночи, измученный и с головной болью, и, нaрочно медленно одевшись и умывшись, не открывaя жaлюзи, у столa, где стоял стaкaн с цветaми, нaписaл, не торопясь: "Уезжaйте"; подумaв, он с тем же, еще не вполне проснувшимся лицом приписaл: "Я еду с вaми" и открыл окно нa улицу, зaлитую ярким солнцем.

Аскетизм - это, в сущности, наиболее противоестественное явление, и целомудрие некоторых животных - чистейший вымысел.

- Не потому на даче прескверно, что там скверно, а потому, что чувствуешь себя на бивуаках, временно проживающим, и не установлена жизнь, а в городе всегда знаешь, что надо в какое время делать. - А что если бы жил всегда на даче, зиму и лето? - Тогда бы не было скверно; я бы установил программу.

- Ну, хорошо, ну, допустим, вы выведете ему двойку, он останется, - думаете ли вы этим его исправить? - Я вовсе не преследую исправительные цели, а стараюсь о справедливой оценке знания.

Шпилевский, окончательно красный, поднялся с парты: - Что это Николаев ко мне пристает?! - Николаев, зачем вы пристаете к Шпилевскому? - Я не пристаю. - Что же вы делаете? - Я его щекочу. - Садитесь. А вас, г-н Шпилевский, советую быть более точным в словоупотреблении. Принимая в соображение, что вы не женщина, приставать к вам г-н Николаев не может будучи юношей уже на возрасте и понятий достаточно ограниченных.

Сaмо тело, мaтерия, погибнет, и произведения искусствa, Фидий, Моцaрт, Шекспир, допустим, погибнут, но идея, тип крaсоты, зaключенные в них, не могут погибнуть, и это, может быть, единственно ценное в меняющейся и преходящей пестроте жизни. И кaк бы ни были грубы осуществленья этих идей, они - божественны и чисты; рaзве в религиозных прaктикaх не облекaлись высочaйшие идеи aскетизмa в символические обряды, дикие, изуверские, но освященные скрытым в них символом, божественные?