Ох, французы!

Сборник произведений оригинального русского писателя Федора Васильевича Ростопчина, одного из замечательных представителей своего времени, генерал-губернатора Москвы 1812 года, прототипа московского главнокомандующего в романе Л.Н.Толстого "Война и мир". В его произведениях, издающихся в наше время впервые, нашли отражение общественные идеи, настроении того времени, в частности борьба за чистоту русских нравов и обычаев. Так, повесть "Ох, французы!" была названа "зеркалом нравов старины", а "Мои...

Жанры

Рейтинг LiveLib

4,5

2 оценки

5
50%
4
50%
3
0%
2
0%
1
0%

Ваша оценка

Прочитали 2Хотят прочитать 7

Рецензии

M_Aglaya
21 августа 2018
Ф.В.Ростопчин "Ох, французы". Это сборник, как я уловила из примечаний, практически всей прозы Ростопчина. Которая состоит из пары-тройки художественных, так сказать, произведений, записок со впечатлениями и мнениями и мемуаров - воспоминаний о войне 1812 года, когда Ростопчин исполнял обязанности военного генерал-губернатора Москвы. Только открыв книжку, прямо во введении - которое в советские времена заботливо помещали чуть ли не везде, чтобы правильно сориентировать читателя )) - я сразу наткнулась на то, что Ростопчин - фигура одиозная в нашей истории (также, как Бенкендорф! ))) ). Меня это поразило. В смысле, я же только читала Булгаковых, а там ничего такого не звучало... Теряюсь в догадках - почему одиозная? по какой причине? во введении далее - как написал Толстой в своем романе... А, ну да. Это конечно, базару нет. Если Толстой, это стопроцентно, тут ясно каждому... ((

Ну ладно, будем разбираться. )) Что касается манеры письма, то лично мне читать было очень приятно (в отличие от Толстого! ))) ) Я вообще люблю старинный русский язык, он так красиво звучит, так живописно и выразительно, это прямо таки физическое наслаждение. )) А автор к тому же отличается остроумием, или даже - сарказмом и иронией. Весьма ядовитый был человек... правда, у него к этому было достаточно оснований.
"Путевые записки". Тут все ясно, как я понимаю, в те времена было заведено, чтобы культурный человек, отправляясь в путешествие, составлял потом такие обзоры из своих мыслей и впечатлений по поводу увиденного. В изящных и тонких выражениях. )) У Ростопчина еще и в ядовито-саркастических (чего стоит, например, одна история с какой-то добропорядочной немкой, матерью семейства, у которой после постоя нашей армии родилась дочь с явно калмыцкими чертами ))) ). В общем, очень интересно.
Небольшая повесть "Ох, французы!" (которая и дала название сборнику). Собственно говоря, лично я так и не поняла, при чем тут французы... Ну то есть рассказ ведется от лица некоего рассказчика, который как бы вводит персонажей и про них рассказывает, а попутно много рассуждает на свою любимую тему - как выражались в советские времена, клеймит низкопоклонство перед западом. Рассуждения звучат очень остро и до сих пор злободневно, тут ничего не скажешь. Ну, а сама повесть вообще о любви - как некий офицер демобилизовавшись из армии решил жениться, присмотрел молодую женщину, которая тоже давно мечтала о женитьбе, и вот они благополучно сошлись и поженились. Все очень мило, автор не мучит читателя всякими сложностями и недоразумениями, всякими там завихрениями сюжета... видимо, его больше занимает критика насчет французов. )) Но в то же время здесь есть любопытные и занимательные картинки быта, это, главным образом, тетка героини со своими крепостными - характерный образ...
Комедия "Вести, или Убитый живой". Небольшая. Носит явно агитационный и пропагандистский характер, так как изобличает сплетников, которые распространяют панику и слухи. Тут представлено патриотическое и добропорядочное семейство, у дочери которого жених находится в действующей армии, и вот они с нетерпением ждут от него известий после сражения, но пока дожидаются достоверных, за дело берутся городские сплетники и приписывают злосчастному жениху все более тяжелые ранения, пока, наконец, он не оказывается совсем убитым... Тут и все семейство бы померло от отчаяния, но в финале является сам жених и недоразумения разъясняются. Забавно.
Несколько как бы писем от лица лирического героя - он же выступал и в комедии, Сила Богатырев. Тут опять идут рассуждения автора против низкопоклонства перед западом... Сюда же примыкают образцы публицистического творчества автора времен войны 1812 года - афиши. Это отчеты о произошедших событиях на фронте (от советского информбюро, да )) ), воззвания к народу в духе бодрости и оптимизма (враг будет разбит, победа будет за нами) - как сказано в примечаниях, печатались на листках, которые вывешивались в общественных местах... чисто Окна Роста, разницы никакой. Сказано также, что таких афиш сохранилось очень мало, хотя их и выпускали каждый день - жалко.

Ну и, самая интересная часть сборника - мемуары... Небольшой рассказ о смерти Екатерины и восшествии на престол Павла - оказалось очень выразительно и даже зловеще. Эти упоминания о прежних фаворитах, которые молниеносно теряют свою власть и их даже перестают замечать толпы придворных, которые еще вчера лебезили и угодничали... А сейчас надеются сами занять более выгодное место при новом правителе. Да уж.
"Записки о 1812 годе". Да! вот их я и хотела особо почитать. Очень познавательно... (хотя и не то, чего я ожидала, ну что тут будешь делать )) )
[ В сущности, в этих записках автор в каком-то роде излагает свою позицию, причины и резоны, согласно которым он принимал решения, действовал так или иначе. Ну и, излагает, что именно он делал... Кратко, сухо, по делу. Во введении сказано, да, что Ростопчина после войны фактически подвергли казни общественным мнением... но он считал ниже своего достоинства оправдываться - может, эти записки являются своего рода объяснением... К сожалению, он их писал за границей и по-французски, по понятным причинам. В смысле, авторский стиль чувствуется, но нет того богатства языка, которое так радовало в других произведениях. Опять же, в записках изложены только события до вступления Наполеона в Москву. Так и не поняла, или автор изначально не хотел писать дальше - хотя именно дальнейшее и интересовало всех (в том числе и меня! :shuffle: ), Ростопчина же обвиняли, как я поняла, в поджоге Москвы и т.д., а он это отрицал... Или просто не успел. В примечаниях сказано, что он эти записки писал в 1825 году, а умер уже в январе 1826г., причем перед смертью находился в очень тяжелом состоянии долгое время, практически в беспамятстве.
Ну, в любом случае, это крайне интересный материал. Я думаю, следует его рассматривать, как показания свидетеля! То есть, помнить, что у автора могут быть личные мнения, предвзятые и все такое. И в то же время принимать информацию к сведению.
Что тут следует из записок, как мне кажется: на момент вторжения Наполеона Россия была к войне не готова (звучит знакомо... (( ) Армия не была подготовлена, численность ее была более чем в два раза меньше наполеоновской армии, хотя населению, чтобы не создавать паники, это не сообщалось, а наоборот, уверялось, что "нас тьмы и тьмы, и тьмы". Плохо были разработаны схемы снабжения войск - из-за чего постоянно шли поборы и требования с населения на выделение того и этого. Ростопчин об этом постоянно пишет, хотя ему где-то было легче, как он упомянул в самом начале записок, Москва была богатым регионом, поэтому поступавшие требования он мог исполнять более-менее без напряга. Но самое главное - отсутствовала единая военная доктрина - кажется, так я выражаюсь? То есть, одна часть генералитета выступала за сдержанность, уклонение, отступление, основываясь на вышеизложенном. Другая считала, что нужно бить в лоб, навалиться толпой и задавить, "ура, мы ломим, гнутся шведы" и все такое. Ну, как нам известно из истории, победила первая линия - ее проводил Барклай де Толли, потом Кутузов...
Сам Ростопчин тут находится в сложном положении. С одной стороны, как человек здравомыслящий, он определенно признает правоту Барклая-Кутузова. Что в прямом столкновении наши силы будут только нести огромные потери, а достижение какого-либо результата далеко не гарантировано. С другой стороны, это голый рассудок, а что касается чувств, эмоций, то сама мысль о том, что приходится отступать перед французами, сдавать им свои территории, сдавать Москву... невыносимо. К тому же, Ростопчин с самого начала "держал город", уверяя, что сдачи Москвы не будет, потому что это просто невозможно, и даже клялся жизнью, честью и т.д. Он вел эту линию практически до последних дней - массовая эвакуация населения и ценностей началась буквально в последние два дня (это ему потом тоже поставили в вину). Но опять же он свои действия объясняет тем, что в военное время любой ценой нужно пресекать панику, потому что тогда все начнет рушиться катастрофически, и как тогда устоять перед сильным и опасным врагом... И все равно он испытывает чувство глубокой неприязни к Кутузову, который допустил сдачу Москвы, это чувствуется. Но тут уже определенно идут одни эмоции. Я все же думаю, что он к Кутузову не совсем справедлив. ))
Но какая все-таки трагедия! или драма? не важно. Человек же чувствует чуть ли не с самого начала, что его должность расстрельная, что его просто назначили "козлом отпущения"... И все равно продолжает выполнять службу до самого конца, держит город, держит лицо... Ну, я не знаю, но мне кажется, что на месте той высокодуховной интеллигенции, которая его потом с ужасом порицала, это не слишком-то честно, потому что они-то в таком положении не находились, рук не марали, как говорится. Но и не делали ничего, устранились.
Понятное дело, что все было жестоко, кроваво - ну, это же война! Охота на шпионов, аресты распространителей слухов и упаднических настроений. К слову сказать, давайте вспомним о 37-м годе. У нас любят рассуждать, что это все придумали проклятые большевики со Сталиным. Ну вот, можно посмотреть - никаких большевиков нет в помине, а описываются ежедневные доносы публики, и со слов Ростопчина следует, что многих ему приходится арестовывать просто, чтобы сбить накал страстей и успокоить общественность, и следует еще радоваться, что только арестовывать, а не казнить на месте. Впрочем, как предельно откровенно пишет Ростопчин, он бы без раздумий и казнил, но старался этого до последнего избегать, чтобы не провоцировать толпу и не разжигать погромных настроений, потому что потом было бы просто не удержать контроль, все бы посыпалось. Зато эпизод в последний день перед отступлением, когда он вывел одного из ранее арестованных и приказал его зарубить на глазах у толпы - жуткая сцена. Ну, он еще не просто это сделал, а еще отпустил арестованного француза, с тем, чтобы тот рассказал наступающим французам, как русские поступают с предателями. Работа на пропаганду среди противника. Мда. Ну, может, поэтому интеллигенция его и не полюбила - не желая пачкать руки и брать на себя ответственность...
Да, все же очень жаль, что нет рассказа о том, что происходило дальше. И во введении говорится, и сам Ростопчин в записках упоминает, что он остался поблизости и, видимо, вел какую-то подрывную деятельность. То есть, он мельком упоминает, что в последние дни подобрал несколько человек, с тем чтобы они переодетыми ходили в Москву и ему докладывали, что там происходит. Но ведь это, наверно, не просто ради интереса ему понадобилось? )) Полагаю, что одним из таких агентов был Булгаков! Он что-то такое очень смутно упоминает в своих письмах. Вроде бы даже его один раз чуть не схватили, чудом уцелел. Но опять же ничего конкретного! Я думаю, это цензура, самоцензура, и все такое. Эх.

Из писем же Булгакова я знаю о том, как закончилась вся эта история - то есть, он подробно описал, как умирал Ростопчин, герой 1812 года, всеми заброшенный и преданный... на руках только своего бывшего секретаря (как следует из писем). Там же упомянуто и о трагической судьбе Мамонова - тоже герой войны, как я поняла, на свои средства организовавший отряд ополчения и даже вроде его возглавивший - партизанил что ли? Мамонов тоже умирал в одиночестве, сойдя перед смертью с ума, под присмотром опять же Булгакова. Ну, то есть, он писал про сумасшествие Мамонова, и сколько с ним было хлопот, а в записках Ростопчина уже упомянуто, про собранный отряд ополчения. Как это грустно...

"Несколько полковников, отправленных из главной квартиры в Малороссию для сформирования там уланских полков, распустили слух, будто после перехода через Неман Наполеон тотчас занял Вильну и что главную квартиру нашу чуть было не захватили там врасплох. Такое начало было дурно. Известие, к несчастью, оказывалось справедливым, и так как я ничем не мог его опровергнуть, то прибегнул к средству, которого держался и во все продолжение этой войны. Средство состояло в том, чтобы при каждом дурном известии возбуждать сомнения в его достоверности. Этим ослаблялось дурное впечатление; а прежде чем успевали собрать доказательства, внимание опять поражалось каким-нибудь событием, и снова публика начинала бегать за справками."

"Когда я появлялся после прибытия курьера, то все глаза устремлялись на меня, стараясь прочесть на лице моем, какого рода известия мною получены. С наблюдений этих часто возвращались, находя, что выражение мое было спокойным и веселым, а между тем у меня была смертельная скорбь на душе. Большая часть этих случайных Лафатеров не знала, что я был очень силен по части пантомимы и в молодости своей отличался актерским искусством."

"Во время занятий, не оставлявших мне ни минуты покоя, злая судьба моя привела в Москву г-жу Сталь. Надо было видаться с ней, приглашать ее к обеду и успокаивать насколько возможно. Г-жа Сталь все жаловалась и страшно боялась, как бы Наполеон, занятый единственно ее преследованием и бесясь на то, что она ушла, не послал бы отряда кавалерии, чтобы похитить ее из Москвы. Чтобы более убедить меня в том, она всегда прибавляла: "Вы знаете этого человека, он на все способен!" Так как в то время, когда она опасалась быть похищенной по приказу Наполеона, последний находился еще на расстоянии 800 верст от Москвы, то я не принимал никаких мер для воспрепятствования этому похищению."

"Князь Кутузов, прибыв в Гжатск, потребовал у меня продовольствия для армии, которая теперь находилась в стране, где не было заготовленных магазинов и где даже лучший урожай не может прокормить жителей в течение полугода. Хлеб уже созрел, но какая же была возможность заниматься его уборкой в присутствии двух армий, которые все опустошали: одна - для того, чтобы существовать, другая - чтобы отнять у противника средства к существованию. Однако в губернских магазинах была мука. Я скупил все, что имелось в Москве, и учредил комиссию, которая на другой же день начала свою деятельность. Хлебопеки пекли хлеба, другие разрезали его на кусочки, высушиваемые в печах, нанятых и употреблявшихся для этого дела беспрерывно, в течение дня и ночи. Каждое утро обоз в 600 телег отвозил сухари и крупу в армию, и такого рода продовольствование 116 тыс. человек продолжалось до дня, предшествовавшего вступлению неприятеля в Москву."

"Мною было решено, что прибытие нашей отступающей армии в Гжатск должно служить сигналом к вывозу из Москвы всего, что должно быть оттуда увезено. Не понимаю до сих пор, каким образом все это дошло в указанные места и как не встретило препятствий в недостатке переменных лошадей! Кроме дел судебных, сенатских, военных комиссий и архивов министерства иностранных дел, пришлось увозить заведения ведомства императрицы-матери, государственную казну, патриаршую ризницу, сокровища соборов, Троицкого и Вознесенского монастырей да еще 96 пушек 6-фунтового калибра.. Все это вывезено в течение двух дней и направлено в Нижний, Казань и Вологду. Приходилось глядеть сквозь пальцы на совершавшиеся при этом злоупотребления."

"Многие из знакомых мне богатых купцов приезжали ко мне на дачу, чтобы справиться, там ли еще моя жена и дети, и присутствие оных успокаивало этих купцов относительно приближения опасности."

"Я не имел ни минуты свободной. Беспрестанно приходили ко мне люди всяких сословий; одни просили повозку, другие денег, так как не имели средств выбраться из города; один известный мне полицейский офицер пришел весь в слезах, ведя за собою своего трехлетнего ребенка, о котором мать при отъезде забыла."

"Но более всего озабочивал меня увоз раненых и больных. Еще за пять дней я приказал выставить у одной из городских застав около 5000 повозок с упряжкой и при них довольно сильный караул для того, чтобы крестьяне не убежали. Начальнику транспорта было предписано не отпускать ни одной подводы без приказания, подписанного моей рукой. После письма Кутузова, сообщавшего мне об отступлении, я тотчас же отправил к транспорту надежного человека, который немедленно приказал запрягать телеги и направил их к госпиталю. Там уже отданы были мои приказания: положить на телеги по стольку больных, сколько могло поместиться, и объявить остальным, что неприятель скоро вступает в Москву и что они должны потихоньку идти за транспортом.. Более 20000 человек успело поместиться на подводы, хотя и не без суматохи и споров; прочие последовали за ними пешком. Но около 2000 больных и тяжелораненых остались на своих кроватях, в ожидании неприятеля и смерти. Из них, по возвращении моем, я только 300 человек застал в живых."

"Ординарец мой возвратился с донесением, что Милорадович с нашим арьергардом уже прошел через Арбатскую улицу и что неприятельский авангард непосредственно за ним следует. Я направил мою лошадь к Рязанской заставе и у моста через Яузу, думая обогнать один из конных отрядов, увидел, что это князь Кутузов с своим конвоем. Я поклонился ему, но не хотел говорить с ним; однако он сам, пожелав мне доброго дня, что можно было бы принять за сарказм, сказал: "Могу вас уверить, что я не удалюсь от Москвы, не дав сражения". Я ничего не ответил ему, так как ответом на нелепость может быть только какая-нибудь глупость."
Читать далее
36 понравилось
0
382